Последний разговор

Иногда мы носим невидимый груз за спиной и так привыкаем к этому, что и не замечаем, отражение сего случайно возникает в нашей жизни. И расстаться с ним непросто, уж лучше носить, оно ж своё, родное, привычное. И всё же оттягивают плечи невидимые лямки, ибо обнаруживается ох какой камень. А выход так близок, стоит лишь прислушаться к себе. В фантастическом рассказе ниже представлен удивительный процесс адаптации, принятия сущности бытия.*

Вчера вечером, когда всё моё большое семейство уже легло спать, я взял свой новенький, на днях купленный айфон, и решил привести в порядок все свои контакты, изрядно замусоренные за последний год. Я налил себе чаю, уселся в гостиной в своё любимое икеевское кресло, в котором можно слегка покачиваться при желании, и не спеша принялся за дело. В доме было тихо, Сашка с Полей, кажется, уже спали, жена пошла укладывать малышей, и, судя по тишине в детской, вместе с ними там и уснула. Герда, увидев меня в кресле, перебралась ко мне из прихожей и, как бы искушая меня, улеглась рядом со мной, и я, таки искушённый ею, переложил телефон в левую руку, а правую положил на её теплое пузо, слегка его почёсывая.

Сижу себе, пью чай, глажу собаку и заодно перебираю всех подряд из своей адресной книги, начиная с “А” и далее по алфавиту. А, Б, В, Г, Д, Е… Боже, какой бардак. Какие-то “Иваны” и “Алексеи” без фамилий и без комментариев, кто они такие и зачем они мне когда-то понадобились, куча каких-то “такси”, несколько “аптек”, “нотариусы” целой вереницей и даже один “адвокат”, хотя я прекрасно помню, что ни с кем никогда не судился… И слегка себя поругивая за безалаберность, я без колебаний и с каким-то почти наслаждением выбрасывал их всех в корзину, наводя чистоту и порядок. К, Л, М, Н, О…

И вдруг я увидел: “Отец”.

Это было до того неожиданно, что я даже привстал. Как “Отец”? Какой “Отец”? Чей “Отец”? Это мой что ли отец?

Зачем у меня в телефоне его номер, он ведь уже два года назад как умер?!!

Недоумение продолжалось всего пару мгновений, а потом я всё-всё вспомнил, и вдруг какая-то позабытая уже тоска, вперемешку с воспоминаниями и самыми разными вопросами, поднялась у меня в душе. Я встал с кресла и принялся ходить по комнате, и более уже не садился.

С его смертью в моей душе, словно кто-то положил туда камень, возник один вопрос, к которому я не был готов, и на который я до сих пор не знаю ответ. Этот вопрос, как трещина на стене дома, постоянно напоминал о себе, мучил меня и не давал мне покоя, и не даёт до сих пор.

Зачем он жил?

Вот он умер, и ровным счётом ничего не произошло, с его смертью в этой жизни ровным счётом ничегошеньки не поменялось! Компания, в которой он работал, продолжает своё производство, у меня родилась двойня, мои старшие дети, его внуки, так же как и два года назад, ходят в школу и получают свои пятёрки и двойки, другие его внуки заканчивают институт, его дом в Зубцове точно так же крепко стоит и не развалился, моя мать продолжает в нём жить и сажать в теплице огурцы по весне, моя сестра всё так же любит фотографировать, а солнце все так же ярко светит, а по ночам появляется луна и звезды…

Это невыносимо, но жизнь вокруг продолжается, словно его и не было, словно он мог бы и не жить вовсе! А если оно так, а именно так оно и есть, то тогда зачем он жил?

И тогда зачем живу я?

Он всегда был для меня как скала, огромный и молчаливый, и как про скалу вы никогда не можете с уверенностью сказать, о чём она думает и что чувствует, так же и про него я до сих пор не знаю, казалось бы, самых элементарный вещей. Я был не в силах поменять правила игры, по которым он жил, и так и не решился задать ему свои вопросы, и похоже только это и изменилось с его смертью: у меня уже никогда не будет возможности с ним поговорить.

И я уже никогда не обниму его при встрече.

Я ходил по комнате из угла в угол и тихонько разговаривал сам с собой, опасаясь, как бы кто не проснулся и не разрушил важную для меня минуту.

Я включил телефон, чтобы ещё раз взглянуть на слово “Отец” и на его фотку, которая появлялась всякий раз на экране, когда он мне звонил. На ней он такой счастливый, бородатый, улыбающийся, в какой-то нелепой шапке, одет как бомж, на фоне тайги и уральских гор. Как будто только там он мог быть по-настоящему счастлив, и каким, к сожалению, я никогда не видел его в Москве.

И вдруг отчаянное желание хотя бы ещё один только раз услышать его наваливалось на меня, и, не понимая зачем я это делаю, я вдруг нажал кнопку “вызов”. Сердце билось как безумное, я остановился и в нетерпении и страхе приложил телефон к уху.

Вопреки всем моим ожиданиям я услышал длинные гудки, и испугался ещё больше. Я отсчитал пять бесконечно длинных гудков и уже не в силах был дольше ждать, как вдруг на другом конце провода кто-то поднял трубку. “Этого не может быть”, – почти в ужасе подумал я, и затаив дыхание, ждал, что же будет.

И вдруг, после небольшой паузы, я услышал до боли знакомый и невероятно родной, но в тоже время какой-то другой, отдохнувший голос, который тихо и с улыбкой сказал мне: “Ну, здравствуй!”

И я заплакал как ребенок, навзрыд, и уже не боясь кого-либо разбудить. Я присел на корточки, обхватил руками свои колени и, уткнувшись в них лицом, плакал. Какое-то время он молчал, видимо не желая меня прерывать, и потом сказал: “Ну ладно, будет тебе, давай лучше поговорим, неизвестно ведь, сколько у нас есть времени”.

“Так что же получается”, все ещё всхлипывая и сквозь слезы сказал я, “я все это время мог тебе позвонить и не делал этого?” “Нет, не мог, только сегодня, и завтра было бы уже невозможно. У каждого есть только один день, да и то не полностью, так что ты молодец, что всё-таки позвонил”. “Но почему ты тогда не радуешься, почему так спокойно об этом говоришь?!!” “Я радуюсь”, улыбаясь, ответил он. “Но ты как-то не так радуешься как я, я вот реву, плачу, а ты так спокойно об этом говоришь…” “Да нет же, я радуюсь, просто, если бы этого не произошло, если бы ты не позвонил, в чем-то самом главном ничего не изменилось бы: на все свои вопросы ты всё равно рано или поздно сам бы нашёл ответ, и не спрашивая меня. И я бы всё так же о тебе думал и помнил, да и ты обо мне тоже, я думаю”. Он улыбнулся, это было слышно.

Я перестал плакать, хотя щёки мои все еще были мокрые. Это было так странно и необычно, что он говорит со мною, и не пытается всеми правдами и неправдами завершить наш разговор. И вдруг я вспомнил его слова, которые он сказал буквально минуту назад, про время, и я страшно перепугался, что опять упущу эту уже действительно последнюю возможность спросить у него о том, о чём никогда не спрашивал. “А сколько у нас есть времени?” “Не знаю, никто не знает, прерваться может в любой момент. У кого-то есть час, а кому-то даётся всего одна минута. Так что нам пока везёт, мы уже с тобой говорим почти пять”. И он опять улыбнулся.

И я стал судорожно перебирать в голове вопросы, самые важные из всех.

Было ли ему страшно в последнюю минуту? Какой всё-таки его любимый цвет? Помнит ли он, как мы плакали на балконе, обнявшись, когда умерла наша собака? Почему он никогда не говорил мне, что любит меня? И почему я, несмотря на это, всегда об этом знал? И зачем он за день до смерти приходил к моей сестре, сидел у неё на кухне и молчал, словно хотел что-то сказать и не мог? А она, тоже не в силах разбить этот лёд, чувствовала что-то недоброе, и тоже молчала. А потом он молча ушёл, а на завтра умер. Зачем он жил? Был ли он счастлив? И был ли во всём этом смысл?

Все эти вопросы, мысли, чувства как вихрь пронеслись в моей душе, и вдруг исчезли, оставив после себя тишину и спокойствие. И я вдруг понял, что мне не надо ничего у него спрашивать, я и сам уже всё знаю, давно уже знаю. И что есть что-то более важное и ценное, что происходит прямо сейчас, и что за всеми этими вопросами я могу опять упустить это что-то.

“Я люблю тебя, пап”, – сказал я неожиданно для самого себя.

“Молодец, Славичек, я знал, что ты сам всё поймешь. Молодец. Люблю тебя”.

И в этот момент связь прервалась.

А я так и сидел на полу у холодной стены еще какое-то время, не грустный и не веселый, но жутко уставший. Потом вниз из детской спустилась жена, увидела меня, присела рядом и я ей все рассказал.

И уже перед сном, лежа в постели, я взял телефон, нашел своего отца и, как бы уже окончательно прощаясь с ним, удалил его номер. А потом заснул крепко-прекрепко, как у меня получалось спать только в детстве.

* – примечание редакции

Вячеслав Вето

Источник

 Фото flickr.com/photos/disgustipado

 

Если вы заметили в тексте ошибку, пожалуйста, выделите её и нажмите Shift + Enter или эту ссылку, чтобы сообщить нам.

3 thoughts on “Последний разговор

  1. Ирина

    Да, к сожалению мы принимаем многие вещи и многих людей как должное. И не думаем о том, что в один не очень прекрасный момент их больше не будет. И почему-то откладываем, ждем, не говорим этим людям, как они для нас важны и что мы их очень любим…

    Reply
  2. Наталка

    Да, все ответы есть в каждом из нас, и единоважно – любовь друг к другу…но…часто эти вопросо-ответы сразу не приходят, люди уходят, а мы какое-то время еще живем в этом мире…зачем? Если не задавать-отвечать на разные вопросы жизни)

    Reply
  3. ирина

    мой папа последние годы своей жизни сильно пил. мы с ним редко виделись с моих 8 лет. и у меня часто всплывал вопрос – зачем живут опустившиеся люди. но однажды я говорила о папе со знакомым и меня вдруг охватила волна тепла по отношению к папе. я приняла его выбор, каким бы он ни был. и мне хотелось позвонить ему, попросить у него прощения за мое отношение к нему и сказать, как я люблю его. но на тот момент у него не было телефона. я просто внутри поговорила с ним, все сказала, порыдала, внутренне обняла его. оказалось, он лежал тогда в больнице с туберкулезом. через три дня мне позвонила бабушка и сообщила, что папы нет. но я восприняла его уход спокойно – я поняла, что последние дни я словно держала его, он словно жил именно для того, чтобы позволить мне научиться принимать другие жизни, решения других людей. я все еще не умею это делать. но тогда, с папой, все получилось. и его смерть не повергла меня в шок. я отпустила его прощением и принятием. отпустила признанием в любви. он словно ждал этого. и я поняла, что все как надо. на похоронах я не плакала. у меня до сих пор ощущение, что он есть рядом. просто теперь он не страдает. он очень любил меня всегда. но не был рядом. любил как-то по-особенному: учил курить, давал советы, как “охмурить” мужчину)) он хотел быть мне другом – ближе которого нет. я радуюсь, что мое сумасбродство – это папины черты. он остался во мне. во мне-целый калейдоскоп моего рода. это такааая сиилища! я не плакала на похоронах дедушки и бабушки – они во мне. и точка. в этом году 8 марта 10 лет (вроде) как ушел папа. я никогда об этом не думала. сегодня начала процесс чтения молитв за весь свой род до 7 колена. завтра буду молиться за папу…

    Reply

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *