Начало интервью тут

Елена Раупова: Сейчас популярно говорить о «ресурсе», который почти всегда изображается в виде мамы в спа, где она одна, в белом халате, с чашкой чая, в тишине. Почему в современной культуре отдых почти всегда ассоциируется с одиночеством? Что делать родителю, который в праздники не может уйти никуда, потому что ребёнок ждет включенности родителя?

Ольга Писарик: Идея «ресурса» в виде тишины и одиночества так привлекательна только потому, что это в дефиците у родителей. Соцсети и медиа транслируют всё, что хорошо продаётся, а одиночество продаётся прекрасно.

Е.Р.: Но забота, семья и уют тоже хорошо продаются, разве нет?

О.П.: Да, но все это требует усилий! Уют нужно создавать. О семье нужно заботиться. Даже о себе нужно заботиться. Хорошо помню, как, будучи мамой четырёх маленьких детей, воспринимала советы «позаботиться о себе» или «сделать что-нибудь для себя»: «Ага, спасибо, а можно я ничего ни для кого не буду делать? А просто тут полежу, пока никто меня не трогает?» В этом смысле спа –действительно хорошо продающий образ, потому что там заботятся о тебе, а не наоборот. Мы ходим в спа не ради маникюра-педикюра. Белый халат с чашкой чая в спа — это история про то, что обо мне позаботятся, возьмут на ручки и укачают. Нехватка каскадной заботы делает нас слабыми, податливыми на рекламу и коммерческие предложения.

Е.Р.: А что делать мамам, у которых нет возможности на праздниках сбежать в спа?

О.П.: Я думаю, что мамам в такой ситуации имеет смысл делать то же, что делают их дети, когда не могут получить желаемое: погрустить, а, возможно, даже поплакать. Праздники и подготовка к ним из-за своей интенсивности обостряют то, чего нам не хватает. Например, невозможность побыть одному; невозможность купить ребенку тот подарок, о каком он мечтает; невозможность создать такой праздник, как на картинке из Pinterest. Все это — повод поплакать, а не попытаться еще немножко напрячься и смочь. Когда мы не можем чего-то иметь, очень важно это отгоревать. Праздники делают очень видимым, очень ощутимым разрыв ожиданий, когда рекламная картинка не совпадает с реальностью. Поэтому на праздниках у нас иной раз бывает далеко не праздничное настроение, накатывают периоды грусти, печали. К сожалению, в нашей культуре это не считается нормальным. В нашей культуре Рождество и Новый год — это сплошной «джингл белз», здесь не может быть места гореванию. Достаточно вспомнить рождественские фильмы, они почти все об этом. Вот человек до Рождества, он одинок, несчастлив, и все у него из рук валится. А вот наступает праздник, и вдруг — как по волшебству — у него и елка, и дом, и деньги сыпятся с неба, и он встречает свою любовь, и они целуются под омелой. The End. Такие ожидания очень сильно на нас воздействуют.

Е.Р.: Кстати, про любовь. Есть исследования, которые говорят о том, что огромное количество пар распадается после Рождества. Люди тянут до последнего, чтобы только на Рождество не быть одинокими. Или сходятся на период праздников, а потом расходятся, чтобы только не быть одному. Почему так происходит?

О.П.: Это совершенно та же история, о которой мы только что говорили: наша культура не разрешает нам в праздники быть несчастливыми или хотя бы не с утра до вечера счастливыми — грустными, уставшими, одинокими. И эта идея — что я не могу быть один, не могу быть печальным, не могу грустить — очень токсична. Это опасно, когда в культуре и в жизни нет места гореванию, слезам, печали.

Попробуйте ради интереса несколько дней в дневнике или просто в заметках на телефоне записывать, что в вашей жизни перед праздниками или в праздники пошло не так. Не досталось мандаринов или конфет по скидке. Елка оказалась кривоватой, или лысоватой, или осыпается слишком быстро. Не можем найти формочки для печенья, которые не доставали с прошлого года. Гирлянда не загорелась с первого раза. Родственники приехали на полчаса раньше, когда дома дым коромыслом и стол еще не накрыт. Не хватило оберточной бумаги на все подарки. Погода за окном оказалась вообще не новогодняя. Или, как это часто бывает, за день до праздника дети заболели…

Поскольку на праздниках, в отпуске, на каникулах очень много нового добавляется в нашу жизнь, ещё больше всего в этой жизни идет не так. Именно поэтому способность горевать о том, что не получилось, не менее важна, чем способность радоваться и создавать сказку.

Е.Р.: А может ли сама организация праздника быть источником ресурса?

О.П.: Конечно. Но при условии, что у нас с благодарностью приняли то, что мы из взрослой позиции, из роли Заботливой Альфы дали. Согласитесь, нет ничего ужаснее, чем, вручить подарок, а в ответ получить: «Фу! Фе! Не то!» Или весь день суетиться на кухне, готовить, накрыть на стол, а гости такие: «Ой, а это что? Я мясо не ем. А я брокколи не ем. Ах, у вас тут сахар — это белая смерть!» Когда твою заботу не принимают, это мучительно. Это не просто расстраивает, это выжигает и ранит.

Но если заботу приняли, если дети ушли спать довольные, ты сидишь возле этой дурацкой ёлки, посреди распотрошенных подарков, оберток, фантиков, мандариновых корок и испытываешь настоящее беспримесное счастье. Потому что щедрость сама по себе ресурсна: если мы от души отдаем, то в ответ получаем нечто более ценное. В этом мудрость заботы и принятия заботы, мудрость взаимности и зависимости.

Когда мы действуем из позиции Заботливой Альфы, т.е. из ведущей позиции взрослого, нас наполняет само ощущение, что мы выполнили свою роль. Мы напитали, и от нас напитались. А когда от нас напитываются, мы всегда испытываем очень сильный прилив ресурса.

Более того, мы становимся психологически сильнее. Ведь в процессе мы встретились со своими собственными демонами — фрустрацией, сомнениями, разочарованиями: «Как же так, я тут для всех Дед Мороз, а кто мне подарочек принесёт? Я тоже хочу праздник…» И мы с ними справились! Путь к зрелости почти всегда лежит через способность найти свою щедрость за пределами нуждаемости в чьей-то заботе.

Праздник — это возможность увидеть себя ответом на нужды ребенка, увидеть себя тем самым Дедом Морозом, Демиургом, который из ничего создает целый мир для своих детей. Увидеть, как дети приняли этот мир, и они в нем счастливы. У нас опять получилось удержать небо на своих плечах — вот это по-настоящему наполняет.

Я от всего сердца желаю всем нам как родителям найти в себе щедрость и милость по отношению к тем, кто от нас зависит, и наполниться от нее. В конце концов, в этой удивительной праздничной истории главное – не елка и не подарки, а контакт, близость и воспоминания, которые будут объединять и наполнять нас весь следующий год.

Всем нашим читателям теплых праздников в кругу любимых людей!

С Ольгой Писарик беседовала Елена Раупова, студентка Института Ньюфелда

В продолжение темы:

Сообщение Неожиданные источники родительского ресурса, которые не продают в социальных сетях появились сначала на Заботливая Альфа.

Но где родителю взять столько ресурса, когда весь декабрь по всем сферам сплошной марафон?

Мы, команда Института Ньюфелда, обратились с этим вопросом к руководителю русскоязычного отделения института Ньюфелда Ольге Писарик. Вопросы задавала Елена Раупова.

1. Почему возникает усталость от праздников: требования, соцсетей и ловушка «идеального родителя»

Елена Раупова: Ольга, нормально ли не получать удовольствие от праздников? Они вроде должны радость приносить, а мы не испытываем того счастья, какое от нас ожидают дети и близкие.

Ольга Писарик: Я родилась ещё в Советском Союзе, и представление о празднике тогда было другое: несколько фильмов, которые все смотрели, мандарины, мешок с конфетами с посещения ёлки. Когда я росла, достаточно было отвезти ребёнка на 1-2 «ёлки», и в целом ты уже хороший родитель. Сейчас, чтобы почувствовать себя хорошим родителем, нужно соответствовать бесконечному списку требований, и пункты в него только добавляются.

Один блогер показал, какую елочку нарядил. Другой – как печенье испек. Третий эльфа на полке сделал. Четвертая выехала со всей семьей за город на фотосессию с клетчатыми пледами, домашним печеньем и безалкогольным глинтвейном… Всё это собирается в огромный коллаж того, как надо отмечать новый год. Количество принтскринов и сохранений на телефоне растет вместе со списком дел в голове. Нам тоже хочется подарить семье эту сказку!

О чем важно помнить? Во-первых, в праздниках очень много маркетинга. Рождество и Новый год — золотая жила для продающих компаний. Мы подвергаемся рекламной бомбардировке со всех сторон и легко можем стать рабами чужих идей. Во-вторых, праздник воспринимается как такое время, когда нельзя упасть в грязь лицом, хочется быть на высоте. Внутренний голос назойливо твердит нам об этом: Ты сделала адвент своими руками всего на 12 дней, а могла бы на 24! Нарядила елку, но не самодельными игрушками! 

Вот она, ловушка, в которую мы часто попадаем. Как только мы начинаем свою подготовку к празднику оценивать со стороны социальных сетей, мы сразу проигрываем. Если вместо этого привнести в праздники идею совместности, близости, игры и игривости, это будет совсем другая история. 

Е.Р.: Как так вышло, что мы утратили игривость? Ведь если посмотреть, например, старые открытки или даже советские мультики, там Новый год — это в первую очередь игра. Все что-то совместно мастерят, рисуют, клеят, водят хороводы, лепят снеговиков, загадывают загадки… Сейчас все как-будто совсем не так…

О.П.: Я думаю, что мы стали жертвами двух вещей: внутренней растерянности и очень уверенного внешнего посыла. Со всех сторон нам транслируют, как оно должно быть, а у нас, как правило, нет внутреннего камертона, чтобы это проверить.

Хранители семейных традиций – это обычно кто? Старшие члены семьи, бабушки, дедушки или даже прабабушки и прадедушки. Но мы живём в мире, где большинство семей нуклеарные, а иногда и вовсе дисфункциональные. Нам не у кого было перенять опыт проведения праздников. Почвы для внутреннего камертона не возникло. 

При этом со всех сторон нас раздирают на части сообщениями о том, что ты должен сделать, чтобы быть хорошим родителем. Реклама предлагает купить красивые снежинки с заранее нанесенным клеевым слоем, с раскадровкой, как их красиво повесить. Реклама продает результат, который на самом деле должен быть результатом процесса! В итоге мы получаем суррогат — те самые “шарики, которые не радуют”. 

Е.Р.: Но ведь мы покупаемся на это ровно потому, что у нас нет ресурса самим придумывать, рисовать и вырезать те самые снежинки!

О.П.: Да, только покупаем-то мы не снежинки, а сказку, которую реклама в нашей голове поселяет: вот мы все вместе, мы заняты творчеством, нам весело, и в итоге появляются снежинки. Когда мы идем в магазин и покупаем готовые снежинки, мы срезаем необходимость сесть с детьми за стол, научить их держать ножницы, посмеяться или поспорить, когда они что-то не так вырезают, экспериментировать с цветами и материалами. Ничего этого не происходит — мы сразу приносим домой снежинки.

Нам продают то, что снежинки символизируют — тепло, любовь, общение, семейный уют, семейные истории. Но семейной истории здесь нет! Она осталась за кадром, в рекламе. Покупая символы радости и счастья, мы редко становимся счастливее, потому что к радости приводит только процесс. 

Поэтому пока до нового года еще есть немного времени, поговорите со своими близкими, узнайте, что для них самое ценное в празднике. А дальше я бы попробовала себя дисциплинировать и сказать как можно больше «нет» всему вторичному, чтобы хватило ресурса на главное.

2. Как не утонуть в предновогоднем списке дел

Е.Р.: Вот, кстати, про дисциплину и главное… Мне кажется, каждый родитель в декабре задаёт себе один и тот же вопрос: как вообще всё успеть? Праздники, ёлки, утренники, поделки, подарки, продукты, наряды… И при этом остаться в живых. Где взять силы на всё это, если декабрь — сплошной марафон?

О.П.:  Я думаю, что для начала стоит задать себе вопрос: какой опыт мне и моей семье хочется вынести из этого совместного времяпровождения? И составить список из, скажем, 5 вещей, которые нам лично важно сделать и запомнить.  

Это может быть, например, семейная фотосессия, чтобы потом, листая фотографии, успокоить себя тем, что вот оно, все было. Или запланировать что-то как традицию. Например, каждый год 31 декабря ходить всей семьей на «Щелкунчика». Это отличная семейная традиция, все знают, что именно так мы проводим этот день. 

Искусство планирования праздников, на мой взгляд, состоит не в том, чтобы спланировать, что делать, а в том, чтобы вычеркнуть то, чего можно не делать.  

Я бы действовала так:

• Начинайте заранее, не в последнюю неделю перед праздниками, а хотя бы в середине месяца, а еще лучше в самом начале.       
• Попробуйте составить семейное расписание. Для этого заранее узнайте у детей и супруга об их пожеланиях. 
• Походите с этим списком неделю-две. 
• Уберите ещё что-то необязательное и оставьте не более 5 мероприятий. Например: поездка к бабушке (если без этого никак), поход в театр, одна “ёлка” или фотография с Дедом Морозом. Если для мамы важен поход в СПА, тоже добавьте его в расписание.
• Если работаете, не забудьте включить в декабрь свою работу!

3. Елка, подарки, адвент-календари. Как не превращать праздничные традиции в работу?

Е.Р.:  Недавно я видела рилс, где мама сетовала, что наряжать ёлку с детьми — это испытание, мол, они вешают все игрушки на одну нижнюю ветку, оставляя половину ёлки лысой, и полностью игнорируют планы взрослого и его «красивой композиции». Что делать: смириться и отдать ёлку детям на растерзание? Или всё-таки можно как-то сочетать детские идеи и желания взрослого? 

О.П.: Вообще, наряжать елку – это игра. Этот процесс не должен быть работой. Что такое работа? Это любое занятие, в котором нам важнее всего результат.  А в игре, напротив, то, что мы делаем, важнее того, что получится. В игре результат может быть, а может и не быть. Или быть не таким, как ожидали. 

У нас в Институте есть целый курс о том, что такое игра, потому что это важнейшая и сложно устроенная деятельность. Игра — это тот самый ресурс, который нужен детям для взросления, а взрослым для перезагрузки и отдыха. Когда мы смотрим на подготовку к празднику как на игру, это, в общем-то, снимает вопрос, с которого мы начали. Нам ведь не нужно отчитываться за то, как наряжена елка. Мы же не в конкурсе на самую красивую елку участвуем. Иногда приходится отгрустить: да, наша елка наряжена неидеально. Зато нам всем было весело, мы радовались, мы баловались, у нас остались хорошие воспоминания, и нигде в мире, ни в одном интерьерном журнале, больше нет такой елки!

Я верю, что ценнее всего моменты совместного создания чуда и сказки. А в сказке допускаются и некрасивые игрушки, неидеальная композиция и что-то еще, не вполне соответствующее нашим представлениям о прекрасном. Может быть, ваша ёлка — это вообще елка Франкенштейна? Сейчас как раз вышла очередная экранизация этой истории и ее очень хвалят. Так пусть в этом году стоит ёлка Франкенштейна, главное, что она отражает нашу семью в порыве сотворчества.

Е.Р.: Ольга, а вы совместно с детьми наряжаете ёлку? 

О.П.: У меня четверо детей, и я всегда старалась ставить настоящую елку. Для нас это как раз семейная праздничная традиция. Мы ездили за елкой в питомник, бродили среди деревьев, выбирали самую красивую. Мне давали пилу, я была дровосеком в нашей семье. Пока ёлку грузили на крышу машины, дети пили горячий шоколад и гладили животных на ферме. Украшением елки обычно занималась дочка, ей это было интересно. Братья могли “для галочки” повесить пару шариков. 

Чтобы всем было спокойно, игрушки мы выбирали такие, которые можно ронять и перекладывать. Очень долго мы обходились без стеклянных игрушек, потому что это весьма опасное сочетание — игрушки из тонкого стекла и четверо детей. Интуитивно я понимала: пока у меня маленькие дети, красивые хрупкие наборы лучше не доставать. Зато у нас были игрушки из папье-маше, из соломы, и мы вырезали много всякой мишуры. Ведь наряжать можно чем угодно: апельсинами, мандаринками, домашними новогодними игрушками, даже печеньем, которое можно совместно с детьми испечь. Это всем сбережёт нервы и принесёт больше радости, чем идеальный дизайн, подсмотренный в соцсетях.

Е.Р.: Это очень классная идея про безопасные небьющиеся игрушки! 

О.П.: Знаете, это интересная вещь: если дома живут коты, которые любят драть елку, люди обычно как-то подстраиваются под котов. Не ожидают, что те будут обходить елку стороной и «не дышать» на нее. А вот когда в семье маленькие дети, далеко не каждый готов скорректировать ожидания. Мне кажется, важно помнить: Праздники, как и любое событие, которое не является рутиной, – это большой стресс. Нужно сделать много такого, чего мы не делаем ежедневно. Если убрать из этого хотя бы ту часть, которая добавляет напряжения в плане безопасности, уже будет проще.  

4. Выбирать подарок вместе с ребёнком или нет?

Е.Р.: Ольга, нередко родители предлагают ребенку выбрать подарок вместе в магазине. Это хороший вариант или лучше так не поступать?

О.П.: Интуитивно я никогда не просила детей писать списки подарков. Иногда они писали по своему усмотрению, а я подсматривала, делала выводы. Познакомившись с теорией Ньюфелда, я поняла, что поступала скорее правильно.

Что не так с выбором подарка самим ребенком? Во-первых, это выталкивает ребенка в Альфа-позицию. Если мы просим ребёнка написать список подарков или вместе идем в магазин выбирать подарок, мы по сути отдаём ему ведущую роль, вынуждаем принимать решения, которые чаще всего не по возрасту. Во-вторых, это лишает ребенка ощущения сказки в виде возможности открыть неизвестный подарок и порадоваться сюрпризу. Смысл же не в том, чтобы что-то подарить. Главное в подарке — это сюрприз. Нет ничего волшебнее, чем открыть подарочек, о котором ты ничего не знаешь. Поэтому взрослый, действующий из позиции Заботливой Альфы, не спрашивает, что подарить, а присматривается, наблюдает, подмечает желания и интересы, а не требует их изложить списком.

Е.Р.: Как поступить, если хочется подарить ребенку нечто такое, что, скажем, требует примерки? Или просто нужно посоветоваться с ребенком, чтобы не ошибиться с моделью, фасоном, цветом?

О.П. Если мы придумали такой подарок, который без ребенка никак не выбрать, я бы посоветовала положить под ёлочку ещё что-то маленькое, но непредвиденное. Если мы с ребенком в правильной иерархии, он порадуется даже желатиновым конфетам-червякам или еще какой-нибудь ерунде, которую мы для него приготовили. В этом в любом случае будет ощущение заботы и чуда.

5. Невидимая работа родителя и причем тут “Дед Мороз”

Е.Р.: Ольга, а вам самой приходилось сталкиваться с этим обескураживающим ошущением, когда праздник не радует?

О.П.: Конечно, много раз! Я живу в Канаде, у нас принято оставлять подарки под елочкой 25 декабря. Пока дети росли, я каждый год была тем самым Дедом Морозом, который создает для детей сказку. Отправляла их спать пораньше, чтобы ночью тихонько упаковать подарки. Глаза слипаются, руки опускаются, а ведь надо еще приготовить подарок самой себе! Потому что все подарки “от Деда Мороза”, и не может такого быть, чтобы он не принес подарок маме!

И, с одной стороны, это очень напитывающее ощущение — создавать для детей сказку, а с другой, так обидно: к ним-то Дед Мороз пришёл, а мне с наигранным удивлением приходилось открывать подарок, который я сама себе накануне упаковывала.

Поэтому праздники — всегда испытание для родителей, особенно для тех, у кого нет каскадной заботы. 

Е.Р.: Что такое каскадная забота?

О.П.: Принцип каскадной заботы состоит в том, что другие взрослые заботятся о нас, чтобы помочь нам заботиться о своих детях. К сожалению, часто у нас нет заботящихся старших. А если и есть, то нередко это не та забота, которая нам нужна и подходит. 

Я долго жила в ситуации, когда обо мне некому позаботиться, и меня накрывало обидой, что все лавры достаются условному Деду Морозу, а мой ежегодный родительский подвиг никто не оценит. Это тоже отнимает ресурс и может усугубить выгорание. Очень важно про это помнить и не требовать от детей компенсацию за свои усилия — это не их ответственность вознаграждать нас за заботу. 

6. Праздники с родственниками: как удержать границы и сохранить отношения

Е.Р.: Я недавно пересматривала «Бриджит Джонс». Помните сцену, где она едет к родителям на Рождество? Всё красиво, празднично, огоньки, запах корицы. Но внутри она заранее сжимается, потому что знает: будут вопросы, сравнения, попытки «улучшить» её жизнь, вот эта неловкость, из за которой хочется просто сбежать. И многие родители говорят, что это чувство только усиливается, когда они приезжают с детьми к родным. Потому что это сразу целый набор испытаний: бабушки начинают соревноваться, «как правильно» кормить, одевать, укладывать; кто-то говорит: «Ой, ну у нас так не делают»; одни критикуют тебя, другие твоего ребенка… И в какой-то момент вместо праздника получается гремучая смесь — много людей, много ожиданий, много вторжений в личные границы. Как родителю себя вести в таких ситуациях? 

О.П.: Поездка к родственникам очень часто становится стрессом, на который налагается стресс от самих праздников и стресс от объевшихся сладостями детей. К тому же дети буквально разрываются между всеми взрослыми, где каждый тянет в свою сторону.

Дело в том, что, когда мы едем к родственникам, мы оказываемся на их территори. А быть Альфой на чужой территории очень сложно. Если у семьи есть “общий фронт”, супруги вместе выступают и поддерживают друг друга, отстаивать границы проще. При необходимости можно стать буфером между родственниками и ребенком: «Это наш ребенок и наши правила». Будете ли вы услышаны, зависит главным образом от того, какие у вас отношения. 

Что можно делать, если надежды договориться с родней скорее нет:

• Приглашать родственников к себе. На вашей территории действуют ваши правила, и все играют по ним. Удерживать границы у себя дома намного проще.
• Сократить визит. Чем больше вы и дети устали, тем выше напряжение, а значит, и риск переругаться.
• Не ехать или ехать в более спокойное время, когда у вас больше ресурса, а это точно не в праздники. К счастью, мы живем во времена мобильный связи, интернета и мессенджеров. Можно поздравить родственников по видеосвязи, а поездку перенести на другие выходные или каникулы. 

Мне кажется очень важным с нежностью относиться не только к другим, но и к себе. В праздники  в нашу жизнь объективно добавляется много стресса. Не нужно его преумножать.

Е.Р.: Вы недавно как раз упоминали нуклеарные семьи. Но, получается, что праздники — это шанс влиться в ту самую большую расширенную семью. А мы обсуждаем способы, как его избежать… Это как-то грустно…

О.П.:Так устроена жизнь. Картинка в голове, где нам всем хорошо, мы большая дружная семья, к сожалению, может абсолютно не соответствовать действительности. И тут я бы советовала это отгоревать, погрустить о том, что нет такой межпоколенческой истории, которую мы видим в кино, где бабушки, и дедушки, и тети, и дяди — все собрались за большим столом. Двоюродные братья-сёстры играют друг с другом, взрослые с ними шутят, возятся. Тепло, шумно, вкусно, весело. Не отгоревав то, чего нет, мы не можем наслаждаться тем, что есть. А у нас есть наши классные дети, наша жизнь, наше понимание того, как мы хотим, чтобы дети запомнили эти праздники в будущем — не с ссорами, а походами на горку, в театр или выпеканием печенья. Я думаю, это главное, о чем нам всем сегодня стоит заботиться.

С Ольгой Писарик беседовала Елена Раупова, студентка Института Ньюфелда

Фото: canva.com

Больше материалов по теме:

Сообщение Родительский ресурс: Как пережить длинные праздники и не перестать любить свою семью появились сначала на Заботливая Альфа.

Однако я все же попытаюсь записать кое-какие размышления… даже, скорее, два потока сознания… которые странным образом сливаются в очередную речь в защиту грусти. Когда я позвонил своей дочери Тамаре и пожаловался, что очередное меланхолическое подношение – не совсем то, чего люди ждут на Новый Год, она посоветовала мне в любом случае продолжать. И вот результат.

Первую цепочку размышлений породило впечатляющее крушение привязанности, случившееся прямо перед праздниками. Большую и горделивую старую березу, с которой мы соседствовали 36 лет, вырвало из земли с корнем. Падая, она обрушила также и приличную часть ограды, которая оберегала наш дом и двор все эти годы.

Это крепкое, здоровое дерево не должно было упасть, но его привязанность к земле постепенно ослабевала из-за обилия атмосферной влаги, и в конце концов нетипично резкий порыв ветра свалил его. Вызванные на осмотр эксперты и страховые агенты высказали подозрение, что всему виной изменения климата, создавшие идеальные условия для гибели благородного дерева. 

Если утрата березой привязанности к земле, бывшей для нее опорой, действительно конечный результат нашей безответственности по отношению к планете, возможно, это своего рода «эффект домино», последствие того, что мы и сами утратили привязанность к земле. Поскольку мы склонны заботиться лишь о тех или о том, к кому или к чему привязаны, конечный результат утраты этой привязанности трагичен, а то и вовсе грозит катастрофой, что мы сейчас и наблюдаем повсеместно.

Еще одним впечатлением, которое подтолкнуло меня к размышлениям, стал просмотр передач на CBC (наш национальный вещательный канал) о встрече Нового Года в Канаде. Прежде всего мое внимание привлекла суть новогодних желаний и устремлений опрошенных людей. По большей части звучали, в разных вариациях, желание оставить проблемы в прошлом и надежды на улучшение в будущем.

Меня поразило внезапное осознание, что наше отчаянное подталкивание к прогрессу как самих себя, так и общество, на самом деле, может само по себе саботировать достижение этой цели. Древние греки, по крайней мере, мудрейшие из них, считали, что трагедия будет влиять до тех пор, пока свою работу не проделает горе, и проделает как следует. Это допущение, безусловно, согласуется со всем, что известно мне как ученому и терапевту, а также с тем, что я наблюдал в собственной жизни, в семье и в ближайшем окружении.

И если это правда – а я уверен, что это так и есть, – возможно, продуктивнее было бы использовать ежегодный ритуал, отмечающий течение времени, чтобы остановиться и погоревать о том, что было упущено или утрачено в минувшем году, особенно в случаях, когда привязанностям не удавалось обеспечить нам покой, которого мы так сильно жаждем.

В сущности, разве не это отсутствие горя из-за неудач и крахов привязанностей как раз и породило то неустанное беспокойство, которое питает разрушающие природу «измы» – материализм, колониализм, империализм, капитализм – и разъедающие душу недуги, столь распространенные в наше время? На самом деле, я подозреваю, что наш нынешний кризис благополучия, возможно, связан не только с тем, что привязанности не в силах обеспечить нам покоя, но в большей степени – с нашей неспособностью горевать о неудачах и потерях.

Я всерьез задаюсь вопросом, не стали ли бы успешнее наши попытки изменить всё к лучшему, если бы у нас нашлось время для слез вместо новых попыток еще более старательно убежать от прошлого.

В связи с этим, но в несколько более позитивном ключе, я задумался о том, не осталось ли у меня незаконченных дел из-за той рухнувшей березы. Похоже, она была не единственной упавшей костяшкой домино. Как я упомянул, утраченная привязанность березы к корням привела также к обрушению части ограды. А та, в свою очередь, повредила опору ворот, которые я сам старательно изготовил из кедра, когда сыновья были еще маленькими. Единственной задачей этих ворот было удерживать наших активных малышей, чтобы они не выбежали за мячиком или за котиком на оживленную улицу перед домом.

Когда такая необходимость отпала, они превратились в неподвижный аксессуар на въезде. Неподвижные, они обросли мхом (кто же знал, что с воротами случается то же, что и с катящимися по склону валунами) и превратились в прекрасное – по крайней мере, на мой вкус – природное произведение искусства, неожиданно запавшее мне в душу.

Время от времени я укреплял саму конструкцию, стараясь не нарушить этот хрупкий, но явно развивающийся союз кедра и мха. Я по-прежнему ориентировался на них, разворачиваясь во дворе, но очень внимательно следил, чтобы их незыблемой стабильности ничто не угрожало.  

Другими словами, рухнувшая привязанность березы повлекла за собой угрозу моей привязанности, пусть и тривиальной, к этому мшисто-кедровому сочетанию, которое меня так радовало. И, поскольку мне совсем не хотелось расставаться с воротами, я подумал, что мне тоже нужно время – для горя по этой неизбежной потере.

Конечно, если рассуждать в понятиях относительности, это почти случайное и, безусловно, совсем крошечное горе, маленький ручеек меланхолии, но оно, однако, приводит к весьма обильным потокам слез… которые, в свою очередь, превращаются в реки скорби… которые впадают в море грусти, где и происходит наша индивидуальная и коллективная трансформация.

Наверное, горе тоже вызывает некий «эффект домино», только обратный. Оно возвращает нас к жизни без необходимости что-то «улучшать». И возможно, для начала нам порой требуются маленькие горести.

А значит, судя по всему, нам, возможно, вовсе не нужна «жизнь получше»; нам нужно освоить умение лучше проживать эту. Удивительно и, безусловно, парадоксально, но это получается лишь тогда, когда мы лучше проживаем горе. 

Примечание редактора. Это продолжение цикла новогодних статей Гордона, посвященных понятию счастья. Приглашаем вас ознакомиться с двумя предыдущими статьями этой трилогии, «В эти дни приходит время грустной музыки» и «Бесконечные начала», чтобы узнать больше.

Гордон Ньюфелд

Перевод Ирины Ломакиной

Источник: https://neufeldinstitute.org/editorials/when-attachments-fail-some-new-years-ruminations/

Сообщение Когда привязанности терпят крах: кое-какие новогодние размышления появились сначала на Заботливая Альфа.

Сколько себя помню, всегда плакала под грустную музыку.

Бабушка пела мне колыбельные, а я плакала… Иногда это было чисто мое – скучала по маме.

А иногда:

Плакала по Джо Дассену, потому что он умер молодым.

Плакала по Высоцкому, потому что он умер молодым.

Плакала потому, что было жалко бабушку, когда ей что-то болело.

Плакала потому, что было жалко маму, когда казалось, что ей грустно.

Плакала потому, что мамонтенок потерял маму.

Плакала потому, Герасим утопил Муму (серьезно, плакала).

В общем, думаю, мысль понятна.

Любая грустная музыка у меня открывала и открывает дверь в мир эмоций. Пробирает до глубины души.

И я думала, что это только у меня так. Это было не очень принято в моем детстве… выражать эмоции, плакать. Особенно плакать “без причины”.

Я их скрывала. Эмоции. Слезы. Я же не хотела быть “плаксой”. Плакс не любят. Они некрасивые. У них красный нос, красные глаза.

У них “от сырости плесень может вырасти…”

Кошмар, конечно, это ж надо было такое придумать…

Как же я удивилась, когда поняла, что Элиана тоже плачет от грустной музыки.

Счастье, что я знала и знаю, что это такое. И это никаким образом не “плач без причины”. У слез всегда есть причина.

И у них есть право на жизнь.

Сегодня у Элианки в школе было выступление в честь девочки, которая умерла от рака в возрасте 10 лет.

Вот уже 4 года детки посвящают свои выступления девочке Ноа, которая была очень творческая, способная, но…

Дочка Элианка танцевала. Ну и, конечно, музыка, моя дочь на сцене, девочка, которой было посвящено выступление, 7.10 и… Тадам. Слезы лились сами по себе. Просто жили своей жизнью. Но сейчас, в отличие от детских слез, я их не скрываю. Они имеют место быть.

Это не стыдно – грустить, скорбить и чувствовать эмоции других. Это определенный дар. Буду жить с ним в мире.

Рая Вайнштейн

Источник: https://www.facebook.com/raya.vainshtein

Фото: canva.com

Сообщение Слёзы жили своей жизнью появились сначала на Заботливая Альфа.

«Крутит» живот, в шкафу монстры, болит голова, так и подмывает рискнуть, постоянно нужно мыть руки, повторять снова и снова определённые действия – всё это проявления тревоги. Глядя на этот список, вряд ли кто-то из нас ощутит в себе игривость, однако зачастую игра – именно то, что нужно для поддержания системы тревоги в здоровом и исправно работающем состоянии.

Система оповещения о тревоге расположена в недрах каждого человеческого мозга и представляет собой невероятной красоты задумку природы, призванную защитить нас, удерживая вблизи от тех, кто заботится о нас. Поскольку инстинкты привязанности на самом деле являются инстинктами выживания, больше всего на свете нас тревожит разделение с людьми или вещами, к которым мы привязаны.

Разные дети по-разному справляются с тревогой. У некоторых система оповещения о тревоге бывает настолько тонко настроена, что реагирует так же чувствительно, как пожарная сигнализация, срабатывающая от нескольких частиц пыли. Для других детей столкновение с разделением – истинный источник тревоги – становится настолько болезненным переживанием, что они не в силах на него смотреть, и их мозг придумывает иные причины для тревоги (что очень часто порождает иррациональные страхи и фобии). А для некоторых детей тревога слишком уязвима, чтобы вообще её чувствовать. Такие дети испытывают физические проявления тревоги, такие как беспокойство и ажитацию, но совершенно не осознают, что они встревожены. Когда эмоциональные защиты уходят еще глубже, мы наблюдаем детей, которые больше не испытывают волнения, беспокойства или возбуждения и на самом деле зачастую выглядят «отмороженными». Мантра таких детей и подростков: «Не боюсь», а прилив адреналина становится облегчением, которого они отчаянно ищут в опасном и рискованном поведении, вплоть до нанесения порезов и ожогов самим себе.

Очевидно, что исправно функционирующая и здоровая система тревоги должна оповещать хозяина об опасности и включать режим осторожности, оберегая его от необдуманных поступков. Как же мы можем помочь нашим тревожным, обсессивным, беспокойным или склонным к рискованному поведению детям, как нам поддерживать их систему тревоги в нормальном режиме, чтобы она работала так, как это задумано природой?

Как оказалось, зачастую единственным выходом из разного рода эмоционального застревания или дисбаланса является игра. Существуют три типа игры, поддерживающих здоровую и хорошо налаженную систему тревоги. Первый тип, который можно назвать «игрой, калибрующей тревогу», обеспечивает здоровую дозу тревоги в игровом контексте. Такая игра с незапамятных времен была частью нашей культурной народной мудрости, о чем свидетельствуют многие интуитивные забавы с младенцами и детьми: игра в ку-ку, прятки, сказки и колыбельные, затрагивающие мрачные и пугающие темы. 

Мои сыновья обожали играть в игру «Мамочка проголодалась!!!». Когда я замечала, что у них накопилась тревога, я как бы невзначай объявляла громким голосом: «Боже, как же я проголодалааась!!!» И тут же они припускались изо всех сил от меня по дому, визжа от восторга и отчаянно пытаясь увернуться от моих «голодных челюстей» (моих рук)! Этот тип игры помогает перезагрузить систему тревоги и привести её в состояние равновесия в безопасном пространстве. Для детей постарше и подростков такой игрой могут стать страшные истории, рассказанные ночью у костра, посещение комнаты страха и даже просмотр фильмов ужасов.

Второй тип игры, который способствует поддержанию здоровья системы тревоги, — это игры на тему мужества. Мужество является прекрасным «решением» для тревоги. Если условия благоприятны, наступит момент, когда наши дети смогут чувствовать одновременно и желание, и тревогу, и тогда они смело пойдут на риск для достижения желаемого результата. Например, если ребенок испытывает боязнь выходить на сцену, но, с другой стороны, жаждет принять участие в школьном спектакле, он сможет обнаружить в себе мужество «убить дракона» — побороть страх сцены для того, чтобы «получить сокровище» — сыграть свою роль в спектакле.

Существует множество различных видов игры, способной посеять семена мужества: от прохождения веревочной полосы препятствий и игр в пиратов до чтения рассказов про героические подвиги и воображения себя исследователями, преодолевающими серьёзные трудности.

Наконец, к третьему типу игры относятся любые виды деятельности, способные пробудить в наших детях грусть для того, чтобы помочь им «слить» свою тревогу (аналогично тому, о чем мы писали в статье «Что делать с фрустрацией»). Наши дети так часто испытывают столкновение с разделением в своей жизни, что иногда единственное, что им остается, – это прочувствовать тщетность попыток изменить обстоятельства.

Всё, где присутствует лёгкий оттенок меланхолии, может вызвать у ребёнка грусть, которая поспособствует трансформации тревоги в чувство тщетности и, таким образом, выведет её из системы. Песни, истории, фильмы и даже рассказы об умерших домашних питомцах или членах семьи – все это косвенные способы удержать ребенка в состоянии грусти и печали, которое так часто необходимо для поддержания системы оповещения о тревоге в здоровом режиме.

Эти три режима игры – игра с тревогой, игра с мужеством, игра с грустью – могут помочь нашим детям развить здоровую и адекватно функционирующую систему оповещения о тревоге. Игра зачастую может казаться легкомысленным и бесцельным времяпрепровождением, но она в силах оказать глубокое влияние на преобразование дисфункциональной системы тревоги в налаженную и исправно работающую, способную, как и задумано природой, обеспечить людям безопасность. И вновь игра приходит нам на помощь!

Лиза Вайнер, преподаватель канадского отделения Института Ньюфелда

Перевод Евгении Эстрин

Редактура Надежды Шестаковой

Источник: https://neufeldinstitute.org/playing-with-alarm/

Сообщение Играем с тревогой появились сначала на Заботливая Альфа.

Оригинальное название – Grumpy Monkey, Suzanne Lang.

Мне всегда интересно заглянуть в книжку, которая помогает посмотреть на эмоции ребенка и их разнообразное проявление по-доброму, с сочувствием. Эту книжку я заказала наугад, в надежде, что она будет такой. Более того, мы с сыном начали читать без моего заглядывания в конец. Риск – дело благородное, очень хотелось, чтобы автор остался на стороне героя.

А что перед нами за герой? И можно ли до конца оставаться с ним по одну сторону? Это обезьянка-ворчун, у которой в самый прекрасный весенний день настроение только поворчать. Потому что солнце слишком яркое, а небо слишком синее, а бананы чересчур сладкие. Друзья и приятели в джунглях предполагают, что Джим просто не в духе. На что тот в ответ только бурчит, мол, всё в порядке.

Когда мы видим фрустрацию ребенка в таком воплощении, нам действительно хочется показать ему, как всё чудно и ладно вокруг. А у него уже что-то пошло не так. И скорее всего, много чего пошло не так. Даже Слишком Много Всего. Ведь это же ребенок. Что-то не работает в его жизни, идет не по маслу, не по его важному плану или отличной задумке. А может, ему вообще самому невдомёк, что именно пошло не так и по какому из тысячи его планов! Он же малыш.

И вот мы видим это ворчанье, нытьё, возмущение. Это и нас самих фрустрирует. И мы тоже хотим это изменить. «А ты просто посмотри, какой чудесный денёк!» «Спой с нами!» «Покачайся с нами!» «Попрыгай!» «Станцуй!»

Жители джунглей так щедры на идеи, только ни одна не подходит Джиму. Он неистово кричит на все джунгли, что он «В ПО-РЯД-КЕ!» и убегает от всех прочь.

На одиноком дереве его находит старший большой друг Норман, у того после весёлых танцев с дикобразом всё болит. Вместе они заключают, что сегодня действительно отличный день. Для грусти.

Что произошло с нашим героем? А то, что в идеале и должно было: злость смогла перейти в грусть, освободив тем самым нашего героя от накопившейся фрустрации, которая стала для него и для окружающих уже даже опасной. У фрустрации есть своя задача: она в нас появляется, чтобы мы могли изменить то, что пошло не так. Но не всё можно изменить. Поэтому фрустрация идёт дальше по кругу в поисках выхода. Эмоция эта мощная, сильная, как электрический заряд. Выход найти обязана.

И вот она подходит к выходу с табличками «грусть», «слезы», «тщетность». Но не всегда выходит через эту дверь: возможно, не с кем поплакать. Возможно, плакать вообще нельзя, потому что «мальчики не плачут», «принцессы не плачут», «сегодня же такой чудесный день, а ты?». Да мало ли там замков на этой двери? Вполне возможно, что даже и не один. А заряд-то ищет выход. И здоровая фрустрация уже становится токсичной, ворчливой, нудящей, злобной – она становится агрессией в том или ином виде.

Но тоже вопрос – выйдет ли она через эту дверь «агрессивный выплеск»? Даст ли это отдохновение в итоге? Вряд ли. Подходящий выход – когда злость перешла в грусть. А для этого очень нужно, особенно такому маленькому Джиму, чьё-то теплое, надежное, спокойное плечо. «Это хороший день для грусти». Или для ворчания. Или для нудения и нытья. Ведь ворчание и нытьё пройдет, а ты останешься.

Так что автор книги до последнего держит героя за руку. И после этих слов о хорошем дне для грусти Джиму «наконец-то стало капельку лучше».

Жизнь ребенка полна фрустрации – ведь столько вещей в ней не работают! Но чтобы каждый раз не разваливаться от этого на части и не взрываться бесконечно от возмущения по поводу вроде «не тот автобус приехал», детям нужно переживать грусть в наших тёплых руках, слыша простые слова поддержки. «Этот день идеально подходит для грусти, скуки, страха, разочарования, вредничания». Для всего, что незрелый мозг ребенка выдает нам под разными соусами ежедневно. Нам необязательно дегустировать все эти блюда, мы можем просто заметить, отметить, сказать, что шеф-повар в этот раз учудил. Но нас эти яды не отравят, это просто фрустрация, тревога, противление и т.д. Их проявление пройдёт, а наш Джим и отношения с ним – останутся.

Елена Куцика

В дополнение еще несколько материалов о фрустрации.

Сообщение Обзор детской книжки Сюзанны Лэнг «Обезьянка-ворчун» появились сначала на Заботливая Альфа.

Возможно, некоторые из вас сейчас узнали в этом описании и себя.

Но такая жизнь довольно утомительна, ведь для ошибок, как и для вопросов остаётся совсем мало места. Если назвать жёлтый цветом игривости и любопытства, то я утратила его где-то на пути к подростковому возрасту, а когда я стала взрослой, мой мир был уже довольно чёрно-белым. Я не решалась петь, вдруг кому-то покажется, что я не попала в ноты. Я не решалась рисовать, или раскрашивать, или выступать, или… В целом, делать что угодно, что может обнаружить отсутствие у меня «таланта».

Промотаем несколько лет вперёд и встретимся со мной, когда у меня появились собственные маленькие дети. Я всё ещё была очень зациклена на работе и достижениях, но время от времени я стала снова замечать редкие проблески жёлтого цвета, получая удовольствие от чтения вслух сказок на ночь и игриво изображая персонажей голосами, напевая песни моим девочкам (их совершенно не волновало, попадаю я в мелодию или нет). Иногда я наблюдала за ними издалека и завидовала их способности вступить в спонтанную игру, потому что мне казалось, что им это так легко даётся.

Очень постепенно жёлтый цвет стал возвращаться в мою жизнь – через смех детей, через волшебство прядения шерсти, через неуклюжие танцы цыплят на лужайке. Я даже не уверена, был ли какой-то один заметный миг возвращения игривости… скорее, это было её постепенное восстановление и вспоминание, пока она просто не стала образом жизни.

До тех пор пока я снова её не утратила.

Иногда в нашей жизни случается нечто, совершенно сбивающее нас с ног: разрыв отношений, диагноз, утрата какого-то места или человека, который был нам дорог. Это случается в любом возрасте. В любое время. В такие моменты (или даже месяцы) мы теряем свою игривость. Наше тело прибегает к режиму выживания и с трудом пытается поддерживать хоть какую-то видимость порядка и нормальности. Всё игривое кажется легкомысленным, нелепым или неуместным.

Но что если именно тогда игра нужна нам больше всего??

Время от времени я снова хожу по кругу: нахожу свою игру, теряю игру, снова хочу её найти.

Найти хотя бы её краешек. В меланхолии какой-то песни, на страницах моего дневника, в произведении искусства, в тени дерева, в потоке водопада. Нечто вытаскивающее меня на секунду из моей головы и из моей тревоги в место, которое обходным путём добирается до моего сердца. Не напрямую, это было бы слишком невыносимо.

Нечто, позволяющее мне немного поиграть на самом краю. Макнуть пальцы ног в воду. Попасть под брызги грусти. Решиться снова на какое-то движение. Ведь именно в движении мы чувствуем себя наиболее живыми. В конце концов, именно движение нас спасает.

Так что, если вы тоже, как и я, иногда обнаруживаете, что ваша игра куда-то подевалась, я бы предложила поискать хотя бы её кусочки.

Устройте себе свидание с деревьями, или с озером, или с кустом роз за окном. С песней, с музыкальным инструментом или с нерешительным звуком собственного голоса. С кистью, карандашом или авторучкой. С книгой или фильмом, с историей, которая позволит вам попасть внутрь себя, установить связь с тем, что там находится и желает выйти наружу поиграть.

Возможно, вам захочется пригласить с собой в это путешествие кого-то ещё. Я усвоила много лет назад, когда мои дети были помладше, что иногда, помогая другим найти их игру, мы случайно наталкиваемся на свою собственную.

Тамара Страйджек

Перевод Ирины Маценко

Источник: https://neufeldinstitute.org/if-yellow-was-the-colour-of-playfulness/

Фото: canva.com

В дополнение к статье еще несколько заметок о важности игры:

Сообщение Если бы жёлтый был цветом нашей игривости появились сначала на Заботливая Альфа.

Если вы только что пережили смерть любимого человека, какая разница, работают ли культурные модели переживания горя? Кому какое дело? Это событие касается только вас и больше никого. Если не считать того, что — особенно в ранний период переживания горя — все вокруг считают, будто вы неправильно горюете.

Реакция окружающего мира на ваши действия может привести вас к мысли, что, помимо прочего, вы еще и сошли с ума.

Пренебрежительные банальности со стороны окружающих могут заставить вас почувствовать, что вы остались одни в своей скорби, — и это в тот самый момент, когда вам больше всего необходимо знать, что вас любят.

Ваш личный опыт оказывается напрямую связан со всеобщей неграмотностью нашей культуры в сфере реагирования на чужую скорбь. Если вы осознаете эту неграмотность, тот сложный период, через который вы проходите, может стать немного легче.

Вы не сошли с ума. Безумна наша культура. Проблема не в вас, а в нас.

Патология распределения

Когда дело касается горя, мы все надеваем шоры. Программы подготовки клинических психологов уделяют крайне мало времени этому вопросу, несмотря на то что большинство клиентов приходят в сильно травмированном состоянии. Сегодняшнее обучение основано на давно устаревшей системе стадий горя, которая изначально не задумывалась как рекомендации по «правильному» переживанию утраты. То, чему учат медицинских работников, просачивается и в массы.

В нашей культуре горе рассматривается почти исключительно с негативной точки зрения.

Оно считается искажением, отклонением от «нормальной», счастливой жизни. Это состояние интерпретируется как расстройство. Мы думаем, что боль утраты — кратковременный острый ответ на трудную ситуацию, а потому его переживание должно занимать максимум несколько недель.

Горе, которое длится дольше, не растворяясь в приятных воспоминаниях и редких меланхолических улыбках, свидетельствует о том, что с вами не всё в порядке: вы не столь устойчивы, опытны или здоровы, как вам казалось.

Грусть, горе, боль — все эти слова означают: с вами что-то неладно.

Вы застряли в так называемых плохих эмоциях. Вы не преодолеваете стадии горя. Своей бесконечной скорбью вы мешаете собственному выздоровлению. Вы больны, и вам необходимо лечение.

Когда о горе говорят в более позитивном ключе, то всегда преследуют некую цель. В популярной психологии, книгах по самопомощи, фильмах, романах и духовной литературе удары судьбы превозносятся как путь личностного роста; преодоление таких испытаний становится важнейшей целью, а счастье — верным признаком хорошей жизни. Ваше здоровье и психическое благополучие зависят от вашей способности подняться над трагедией, сохранить самообладание, обрести счастье внутри себя.

Ваше разбитое сердце оказывается абсолютно беспомощным перед этими догмами. Вы не можете просто чувствовать боль — она обязательно будет считаться патологией.

Нарратив избегания горя и странные реплики

В первые дни после трагедии мне довелось услышать невообразимые вещи о горе, о моем умении справляться с ним и о самом Мэтте. Мне говорили, что я недостаточно правильная феминистка, если так расстраиваюсь из-за «потери мужчины». Утверждали, что мое личное и духовное развитие, видимо, было на низком уровне, раз я не способна воспринять эту ситуацию как дар. Еще мне сообщали, что Мэтт никогда меня не любил, что ему лучше теперь, когда он отделен от своего тела, и что он пришел бы в ужас, если бы увидел меня в таком состоянии. Что мы с Мэттом сами создали эту ситуацию, намеренно. Что у нас был договор, пока мы живы, а раз он был, теперь нет никаких причин так расстраиваться.

При этом мне внушали и вроде бы очень хорошие идеи: что я сильная, умная и красивая, что я без всяких проблем найду себе кого-нибудь другого.

Что с течением времени смогу посмотреть на свою утрату как на дар, что я должна подумать обо всех тех людях, которым теперь сумею помочь. Что если я перестану так страдать, то почувствую наконец окружающую меня любовь (но только если перестану так страдать).

Говорили буквально что угодно, чтобы избавить меня от боли и печали и направить мою жизнь в более приемлемое русло.

Но все эти высказывания блекнут перед историями, которыми со мной поделились пережившие утрату люди со всего мира.

Например: вы сами спровоцировали рак своего ребенка нерешенными личными проблемами. У вас есть еще два ребенка, вы должны быть за это благодарны. Если она умерла, значит, такова уж судьба. Здесь промысел Господа. Тебе правда пора всё забыть и двигаться дальше. Он был не таким уж и хорошим человеком. По-настоящему просветленный человек не привязывается так сильно к другим людям. Ты явно созависим. Ты сам навлек на себя беду своими мыслями. Это было тебе необходимо, чтобы научиться чему-то. Нужды нет, что ты парализован горем. Некоторым вообще не удается разобраться в себе, а тебе выпал такой шанс.

Люди, переживающие утрату, регулярно сталкиваются с осуждением, критикой и пренебрежительным отношением к их чувствам.

Конечно, большинство утешителей руководствуются «благими намерениями», но разница между этими намерениями и реальными последствиями их слов огромна.

Дело в том, что зачастую тяжелое переживание утраты воспринимается как состояние, из которого надо выбраться как можно скорее. Как будто боль — это некий неожиданный, диковинный и неправильный ответ на исчезновение из вашей жизни любимого человека.

Есть лишь крохотный интервал, когда человеку дозволено выражать горе. А потом, пройдя эту острую фазу, вы должны вернуться к обычной жизни, неся с собой те дары, что почерпнули из ценного опыта. Предполагается, что вы станете мудрее, сострадательнее и наконец поймете, что по-настоящему важно.

Если вы продолжаете страдать, значит, вы что-то делаете не так.

Подобные идеи прочно укоренились в нашей культуре, и сложно даже описать, что чувствует человек, встречающийся с такой «поддержкой». Сейчас я хотела бы сказать, что большинство переживающих сильное горе людей сталкиваются не только с непониманием, но и с полным равнодушием со стороны окружающих. Мы перестаем говорить «мне больно», потому что никто не слушает.

«Застрять» в горе

Меня часто спрашивают, что делать, когда друг или член семьи «застрял» в своем горе. На это я всегда отвечаю: «Что, по-вашему, означало бы „не застрять“? Каковы ваши ожидания?» По мнению большинства людей, «не застрять» означает, что человек возвращается к работе, восстанавливает чувство юмора, посещает мероприятия, не плачет каждый день и способен говорить на другие темы — помимо своей утраты и горя. Он снова кажется счастливым.

Мы думаем, что «счастливый» равно «здоровый».

Как будто счастье — та исходная позиция, та норма, к которой люди возвращаются из любых состояний и при которой мы живем так, как и должны жить.

Одним словом, «вернуться в норму» — это противоположность «застреванию в горе», и обретение нормального (счастливого) состояния должно произойти как можно быстрее.

Слишком долго — это сколько?

Помню, я рассказывала кому-то, что у меня был трудный день, — примерно через пять недель после того, как мой партнер утонул. «А почему, что случилось?» — спросил мой собеседник. «Ну, Мэтт умер», — ответила я. «Ах, да! Это тебя всё еще беспокоит?»

Всё еще беспокоит. Да. Через пять дней, пять недель, пять лет.

После смерти Мэтта мне сказали очень точную вещь: в отношении трагедии такого масштаба фраза «произошла только что» может значить и восемь дней, и восемь лет спустя.

Когда я беседую с человеком, пережившим утрату в последние два года, то всегда говорю: «Это случилось только что. Буквально минуту назад. Конечно, вам еще больно». Я физически чувствую, как собеседнику становится легче.

Мы привыкли к мысли, что любое тяжелое состояние должно длиться максимум два месяца. Превышение этого срока расценивается как симуляция. Словно утрата любимого человека — лишь временное неудобство, мелкая неприятность, из-за нее не стоит долго расстраиваться.

В нашей медицинской модели мира горе, которое длится больше шести месяцев, считается «расстройством».

В число симптомов так называемого «осложненного» горя — требующего психологического вмешательства — входят тоска по умершему, чувство несправедливости и стойкое ощущение необратимости жизни (и другие формы так называемого «ощущения безнадежности»). В реальной жизни считается, что подобные симптомы должны исчезнуть намного раньше, нежели через шесть месяцев.

Многие психологи, священнослужители и психотерапевты уверены, что сильная реакция на утрату, длящаяся дольше двух недель, уже является неправильной. И эти верования врачей передаются населению, укрепляя представление о том, что вы должны вернуться в нормальное состояние как можно скорее.

Медикализация — и патологизация — здоровой, нормальной, естественной реакции на утрату смехотворна и вредна.

Стадии горя и провал терапии

Как психотерапевту мне часто приходится извиняться за свою профессию. С пугающей частотой я слышу страшные истории от переживающих трагедию людей, которые пошли к психотерапевту за поддержкой, а ушли потрясенные и разгневанные.

Горе регулярно подвергается обесцениванию, осуждению, медикаментозной терапии и преуменьшению со стороны представителей «помогающих» профессий.

Наименее осведомленными людьми, независимо от методов терапии и от намерения помочь, часто оказываются психологи. В итоге многие переживающие потерю близких вынуждены сами излагать своим психотерапевтам, каково это в действительности.

Как я упоминала выше, в рамках стандартной образовательной программы наших врачей обучают модели пяти стадий переживания горя, предложенной доктором Элизабет Кюблер-Росс в книге «О смерти и умирании», опубликованной в 1969 году. Психотерапевты и врачи, рассуждая о «здоровом» переживании горя, исходят именно из этой схемы, даже если не перечисляют стадии.

Неудивительно, что столько страдающих от утраты людей отказывается от профессиональной помощи: ведь эта модель им совершенно чужда.

Кюблер-Росс выделила пресловутые пять стадий на основании своих наблюдений и разговоров с неизлечимо больными людьми. Ее работа начиналась как попытка понять чувства умирающих, но стала восприниматься как стратегия переживания горя. Считается, что столкнувшийся с трагической ситуацией человек должен пройти ряд четко разграниченных состояний — отрицание, гнев, торг и депрессию — и постепенно перейти в стадию «принятия», в каковой момент его «работа над горем» должна завершиться.

Эта распространенная интерпретация модели доктора Кюблер-Росс предполагает, что есть правильный и неправильный способы горевать, что есть упорядоченная и предсказуемая схема, которой следует каждый.

Вы должны полностью пройти через все пять стадий — или никогда не исцелитесь.

Целью тут является избавление от отрицательных эмоций. Вы обязаны выполнить эту работу быстро и надлежащим образом. Если вы не проходите все нужные этапы, ваше горе не может считаться правильным.

В поздние годы жизни доктор Кюблер-Росс писала, что сожалеет о том, как сформулировала свою концепцию стадий, потому что большинство людей восприняли ее как линейную и общую для всех. Выделенные ею стадии не должны были объяснять людям, что им надлежит чувствовать и в какой момент.

Они не должны были указывать, «правильно» вы горюете или нет.

Ее схема, применительно к умирающему или к тем, кого он покидает, имела целью нормализовать и признать ощущения, переживаемые некоторыми людьми в том водовороте безумия, что вызывают утрата, смерть и горе. Она была призвана поддержать людей, а не поместить их в клетку.

Смерть и ее последствия — невероятно болезненные, дезориентирующие события. Я понимаю, почему люди — и сам испытывающий горе человек, и его окружение, личное и профессиональное, — хотят иметь что-то вроде дорожной карты, ясно расчерченной серии шагов или стадий, чтобы они гарантировали успешное прекращение боли, которую приносит утрата.

Но боль нельзя упорядочить. Горе нельзя сделать аккуратным и предсказуемым.

Оно так же индивидуально, как и любовь: всякая жизнь, всякий путь уникальны. Нет никакой модели, никакого поступательного движения. Невзирая на убеждения многих «экспертов», нет никаких стадий переживания горя. Несмотря на убеждения широкой публики, никаких стадий переживания горя нет.

Правильность такого переживания измеряется исключительно личными ощущениями. Это означает, что надо прислушиваться к своей реальности. Признавать страдание, любовь и утрату. Позволить существовать истине этих фактов, не сковывая их никакими искусственными ограничениями, стадиями или требованиями.

Может быть, вы испытываете те чувства, о которых слышите от других переживающих горе людей, и это вам помогает. Но как можно сравнивать разные способы обходиться с утратой, словно пытаясь понять, который из них сработает? Это не принесет ни малейшей пользы.

До тех пор пока наших медицинских работников не начнут учить относиться к горю с теми уважением и заботой, которых оно заслуживает, людям будет сложно найти психотерапевтов, способных принять их страдание, не патологизируя его.

Так что я еще раз от лица всех представителей моей профессии хочу извиниться за то, что у нас здесь всё так непросто. На самом деле существует много прекрасно обученных психотерапевтов и врачей. Я встретила немало таких специалистов, пока работала над своим горем начиная с самых ранних его стадий. Если вы обращались за профессиональной поддержкой и разочаровались, то, пожалуйста, продолжайте ее искать. Хорошие люди есть, и они вас ждут.

Бабочки, радуга и культура преображения

Невежество нашей культуры в отношении горя подпитывается из многих источников. Столь многое стоит за этими упрощающими, на первый взгляд безобидными банальностями! Мы уже говорили о восприятии горевания как проблемы, которую надо решать: именно на этой идее основано большинство высказываний окружающих о вашем состоянии. Но корни нашей незнакомой с горем культуры лежат глубже. Широкое распространение неверно понятой медицинской модели — это лишь начало.

Быстрый поиск в интернете по словам «горе» или «страдание» выдает сотни тысяч мемов с радугами, позитивными посланиями, фразами в духе «и это пройдет».

Мы признаём, что случаются тяжелые события, но уверены, что при должном усердии и правильном отношении всё снова станет замечательно. В конце концов, наши книги и фильмы о последствиях трагедии обычно живописуют вдовца или скорбящую мать, которые к концу истории чувствуют себя даже лучше, чем раньше. Если иногда всё кажется немного грустным или горьким — это нормально, ведь главный герой теперь узнал, что по-настоящему важно в жизни.

Безутешный родитель проделывает огромную работу над собой после смерти ребенка, и только подумайте — иначе бы этого не произошло. Жуткая, смертельно опасная катастрофа чуть не погубила всю семью, но зато сплотила ее. Всё всегда складывается к лучшему.

Часть странного отношения нашей культуры к горю исходит, казалось бы, из невинного источника — развлечений.

Все наши культурные истории — истории преображения. Истории искупления. Книги, художественные и документальные фильмы, детские сказки, даже те сказки, что мы рассказываем сами себе, — все они заканчиваются на позитивной ноте. Мы требуем счастливого финала. Если его не случилось — это вина главного героя. Никто не хочет читать книгу, где главный герой в конце продолжает страдать.

Мы верим в волшебные сказки и в истории про золушек, где благодаря упорству и усилиям всё в результате складывается хорошо. Мы встречаем невзгоды с гордо поднятой головой. Мы не позволяем бедам ослабить нас, по крайней мере надолго.

Наши герои, реальные и вымышленные, — это образцы мужества перед лицом боли. Наоборот, злодеи, неприятные персонажи обычно отказываются побороть свою боль.

Наша культура — культура преодоления.

Случаются плохие события, но мы выходим из кризисной ситуации лучшими, чем были раньше. Именно такие истории мы рассказываем друг другу, и не только на экранах.

Исследователь в области социальных наук Брене Браун утверждает, что мы живем в «позолоченный век неудачи», когда истории выздоровления становятся фетишем благодаря их искупительному финалу, заслоняющему весь мрак и борьбу, которые ему предшествуют.

Наш культурный нарратив гласит, что несчастья помогают нам вырасти над собой и что какой ужасной ни казалась бы ситуация, конечный результат всегда стоит борьбы. Вы достигнете финала, надо лишь верить. Хэппи-энд будет блистательным.

Люди, испытывающие горе, сталкиваются с нетерпением окружающих именно потому, что не выполняют программу по преодолению невзгод, которую диктует наша культура.

Если вы не «преображаетесь», если не находите красоты в своем страдании, вы неудачник. А если вы не успеете выполнить этот нарративный переход от трагедии к преображению, пока мы не отвлеклись на что-то новое, — значит, вы живете неправильно.

В реальной жизни и рассказываемых нами историях действует подписка о неразглашении правды. В нашей культуре люди не хотят слышать о чем-либо, что не может быть исправлено. В нашей культуре царит нежелание знать о той боли, что не будет вознаграждена. Но есть вещи, с которыми надо научиться жить, — и это вовсе не счастливый финал. Сколько бы радуг и бабочек вы ни воткнули в сюжет, немало историй ничем хорошим не заканчиваются.

Устойчивость нарратива

Многие люди не воспринимают историй преображения, сами не зная почему. По крайней мере, мы хотя бы начинаем протестовать против них.

Эти радостные, искусственно присоединенные к грустным историям финалы начинают (очень медленно) выходить из моды.

Честно говоря, я думаю, что именно в этом заключается причина успеха книг о Гарри Поттере: они мрачные. Дж. К. Роулинг погружалась в самую глубину, не пытаясь сделать ее приторной, милой или сладкой. В конце книги счастливого разрешения всех проблем не произошло, хотя финал и не лишен красоты. Утрата, боль и горе существуют в нашем мире, и они никуда не исчезли. Герои несли их в себе.

Мир Роулинг близок всем нам потому, что мы нуждаемся в историях, похожих на нашу.

Истории могущественны. На протяжении всего существования человечества мифология, космогония и сказки давали нам образы, на которые мы ориентируемся и которым подражаем. Они помогали нам найти место для наших переживаний в огромной картине мира. И до сих пор помогают. Нам всё еще нужны истории.

И нам необходим новый культурный нарратив — тот, что действительно совпадал бы с нашим опытом, с содержанием нашей души больше, чем с дешевым телефильмом.

Если мы намерены изменить мир, если мы хотим создать новые, настоящие, реалистичные и полезные истории для жизни, мы должны отказаться от счастливого финала.

Или, возможно, переформулировать само представление о нем.

Счастливый финал в трагическом событии, подобном тому, что вы переживаете, не может выглядеть как «в конце концов всё стало хорошо». Это попросту невозможно.

Новый героический эпос

Когда умер Мэтт, я искала истории людей, которые пережили подобную утрату. Тех, чья боль затмевала всё остальное. Такие рассказы мне были необходимы как пример для подражания. Но я находила лишь описания того, как преодолеть страдание, как «починить» свою жизнь, как преобразить горе как можно скорее. Вновь и вновь я читала о том, что если я так сильно расстроена, то со мной что-то неладно.

И я встречала это не только в книгах. Окружающие — друзья, знакомые, психотерапевты — все хотели, чтобы я была в порядке. Им было необходимо, чтобы я была в порядке, ибо такое страдание, как мое, как ваше, невероятно тяжело наблюдать. Наши истории очень тяжело слушать.

Здесь не было их вины. Почти не было. Они просто не умели слушать.

Но это неудивительно — ведь мы рассказываем массу историй о том, как пережить боль, и ни одной о том, как жить с такой болью.

Ни одной о том, как быть свидетелем чужой боли. Мы не хотим говорить о печали, которую нельзя утолить. Это запрещено.

На самом деле нам нужны не новые инструменты избавления от горя, а умение жить с болью — со своей болью и болью ближнего.

Все мы несем в себе огромный груз горя; рассказы о нем никто не слушал, потому что нет такой истории, которая помогала бы нам выслушивать чужое горе. Нам нужны новые истории, выражающие правду о боли, о любви, о жизни. О мужестве перед лицом непоправимого. Мы должны помочь друг другу в этом, потому что боль есть. Беды случаются.

Если мы действительно хотим помочь страдающему человеку, то должны быть готовы отвергнуть общепринятую теорию о боли как об аномальном состоянии, требующем преображения или исчезновения.

Мы должны перестать мыслить стадиями горя, они не должны быть всеобщим мерилом.

Рассказывая другие истории, мы создаем культуру, в которой люди научатся быть свидетелями чужой боли, просто лицезреть непоправимое. Рассказывая другие истории, мы научимся быть лучшими спутниками самим себе и друг другу.

Боль не всегда исчезает — даже в конце истории. Быть мужественным — быть героем — не означает преодолевать боль или превращать ее в дар. Быть мужественным — значит уметь просыпаться каждый день, когда хотелось бы больше не просыпаться. Быть мужественным — значит не изменять своему сердцу, когда оно разорвано на миллион кусков и никогда не станет вновь целым.

Быть мужественным — значит стоять на краю бездны, которая открылась в жизни ближнего, и не отворачиваться от нее, не прикрываться для удобства нравоучениями в духе позитивного мышления.

Быть мужественным — значит дать боли распуститься и занять то пространство, что ей требуется. Быть мужественным — значит рассказывать эту историю.

Это жутко. И это прекрасно.

Именно такие истории нам нужны.

Материал подготовила Елена Серафимович

Источник: https://knife.media/models-of-grief

Несколько статей в продолжение темы:

Сообщение Как пережить смерть близкого человека, и почему окружающие в этом не помощники появились сначала на Заботливая Альфа.

Слоны умирают; мы все умираем. Для слонов и некоторых других животных важно, кто умер. Именно поэтому их можно назвать «разумными» животными. Память, обучение и лидерство имеют решающее значение для выживания семьи — вот почему важны отдельные особи. И поэтому их смерть имеет значение для тех, кто продолжает жить.

Однажды один исследователь включил запись голоса умершего слона. Звук шел из динамика, спрятанного в зарослях. Семья звала его, в безумии оглядываясь по сторонам. Дочь умершего слона звала его несколько дней после этого. Исследователи больше никогда так не поступали.

Погребение слонов

Реакция слонов на смерть была названа «вероятно, самой странной в их поведении». Они почти всегда реагируют на останки мертвого слона. Изредка они реагируют на останки человека. Останки или кости других видов слоны игнорируют.

Джойс Пул пишет: «Наибольшее беспокойство вызывает их молчание. Единственный звук, который они издают, исследуя тело мертвого товарища, — это медленное выдыхание воздуха из хобота. Как будто даже птицы перестают петь». Они осторожно вытягивают хобот, мягко прикасаясь к телу, будто считывая информацию. Они проводят кончиком хобота по нижней челюсти, клыкам и зубам — частям, которые были наиболее им знакомы при жизни и к которым чаще всего прикасались во время приветствий, — наиболее индивидуальным, узнаваемым частям.

Синтия Мосс, директор проекта по исследованию слонов Амбосели в Кении, рассказала мне о замечательной слонихе, главе семейства по имени Биг Тасклесс. Слониха умерла естественной смертью, и через несколько недель Синтия привезла ее челюстную кость в исследовательский лагерь, чтобы определить возраст на момент смерти. Несколько дней спустя ее семья проходила через лагерь, на территории которого на земле лежали несколько десятков слоновьих челюстей, но семья направилась именно к ее челюсти. Слоны провели с ней некоторое время. Они все дотронулись до нее. А потом все пошли дальше, кроме одного. Когда остальные ушли, один остался надолго, поглаживая челюсть Биг Тасклесс своим хоботом, лаская и поворачивая ее. Это был Буч, семилетний сын Биг Тасклесс.

В наше время люди сразу же удаляют бивни. Но в 1957 году Дэвид Шелдрик написал, что у слонов есть «странная привычка снимать бивни со своих мертвых товарищей». Он отметил «множество случаев», когда слоны уносили бивни весом до 100 фунтов на расстояние до полумили. Однажды Иэн Дуглас-Гамильтон перенес часть слона, застреленного фермером, в другое место. Вскоре появилась знакомая семья. Уловив запах, они развернулись и осторожно приблизились к телу, размахивая хоботами и полуприкрыв уши. Казалось, никто из них не хотел первым прикоснуться к костям. Они продвигались вперед, тесно прижавшись друг к другу, затем приступили к детальному обнюхиванию и внимательному осмотру бивней. Некоторые кости они раскачивали и осторожно перекатывали ногами, другие сгребали вместе, какие-то пробовали на вкус. Несколько особей по очереди перекатывали череп. Вскоре все слоны были заняты в исследовании, многие из них уносили кости.

Джордж Адамсон однажды застрелил слона-самца, который преследовал чиновника в его собственном саду. Местные жители разделали его на мясо, а затем отвезли часть туши за полмили. В ту ночь слоны вернули лопатку и кость ноги точно на то место, где упал слон.

Слоны иногда покрывают мертвых сородичей землей и растительностью, что делает их, насколько известно, единственными животными, которые иногда совершают простые захоронения. В нескольких зафиксированных случаях слоны поступали так же, когда к гибели животного были причастны люди. Когда спортивные охотники застрелили крупного самца, слоны из его стада окружили тушу. Вернувшиеся через несколько часов охотники обнаружили, что слоны не только засыпали своего мертвого товарища землей и листьями, но и замазали грязью большую рану на его голове.

В горе

Имеют ли слоны представление о смерти? Предвидят ли они смерть? Однажды несколько лет назад в прекрасном кенийском заповеднике Самбуру матриарх по имени Элеонора, заболев, упала в обморок. Другая слониха-матриарх, Грейс, быстро подошла к ней, было видно, как она напряжена от переживаемых эмоций. Грейс подняла Элеонору на ноги. Но вскоре Элеонора снова упала. Грейс выглядела очень напряженной и продолжала пытаться поднять Элеонору. Безуспешно. Грейс оставалась с Элеонорой до наступления ночи. Ночью Элеонора умерла. На следующий день слониха по имени Мауи начала раскачивать тело Элеоноры ногой. На третий день тело Элеоноры посетила ее собственная семья, еще одна семья, ближайшая подруга Элеоноры Майя, и все это время там была Грейс. На пятый день Майя провела у тела Элеоноры полтора часа. Через неделю после смерти семья Элеоноры вернулась и провела полчаса у ее тела. Вспоминая об этом, Иэн Дуглас-Гамильтон использовал слово «горе».

Действительно ли слоны горюют? Как мы можем понять это? После смерти молодого слона его мать иногда ведет себя подавленно в течение многих дней, идет в одиночестве, отстав от своей семьи. Когда самка по имени Тони родила мертворожденного слоненка, она оставалась с ним в течение четырех дней одна на жаре, охраняя его от львов, которые хотели заполучить тело. В конце концов она пошла дальше.

Иногда слоны носят больных или мертвых детенышей на бивнях. Одна слониха из Амбосели отнесла преждевременно родившегося и умирающего слоненка на расстояние около 1500 футов в прохладную тихую рощу из густых пальм. Люди наблюдали и других животных, ведущих себя подобным образом: обезьян, бабуинов и дельфинов, которые в течение нескольких дней не расставались с мертвыми младенцами. Но действительно ли мать грустит? Или она точно так же несла бы младенца, если бы он был жив? Ответ таков: слоны и дельфины никогда не носят здоровых детенышей. Это действительно значимая разница для них.

То же самое происходит и с косатками. В сентябре 2010 года у острова Сан-Хуан, штат Вашингтон, люди наблюдали, как косатка в течение шести часов толкала мертвого новорожденного. Если бы эта самка понимала смерть чисто рационально, она должна была бы просто оставить его. Но люди тоже не оставляют мертвых младенцев просто так. Для нас существует понятие смерти, а также чувство горя. Наши связи сильны. Мы не хотим их отпускать. То же самое происходит с животными. Их связи тоже сильны. Возможно, они тоже не хотят расставаться.

Несколько лет назад на Лонг-Айленде в районе деревни Бриджхэмптон прибоем выбросило на берег молодого горбатого кита грудного возраста, больного и одинокого, но все еще живого. Мардж Вински, смотрительница маяка в 25 милях от этого места, в Монтоке, рассказала мне, что в ночь после того, как молодого горбача выбросило на берег, она слышала «невероятно печальные звуки кита», как будто их издавала мать, ищущая ребенка. Когда свободноживущая самка атлантического пятнистого дельфина по имени Луна навсегда разлучилась со своим младенцем нескольких дней от роду в мутной воде из-за большой тигровой акулы, Дениз Херзинг написала: «Я никогда не слышала, чтобы мать была так сильно расстроена». Когда дельфин по имени Спок, содержавшийся в неволе, внезапно умер, его неразлучная спутница выглядела растерянной и несколько дней вяло лежала на дне, поднимаясь только чтобы подышать. Через несколько дней она возобновила прием пищи и начала общаться. Маддалена Беарзи пишет: «Скорбящая дельфинья мать может искать уединения вдали от своей группы, но в это время скорби ее может посещать группа сородичей, возможно, приходящих проведать ее, как мы, люди, часто делаем, когда кто-то из наших знакомых переживает утрату».

В скорби

Действительно ли другие животные скорбят? Чтобы продолжить эту дискуссию в более точном формате, нам нужно рассмотреть научное определение горя. Антрополог Барбара Дж. Кинг дает такое определение. Переживания могут считаться гореванием, если знавшие умершего индивиды меняют свой поведенческий режим. Они могут меньше есть или спать, вести себя вяло или наоборот возбужденно. Они могут посещать тело своего друга. Определение горя, данное Барбарой Кинг, весьма полезно. Печаль не на килограмм легче горя, а скорбь не на два метра короче счастья. Однако наука больше всего преуспевает в измеримых параметрах. У людей эти эмоции имеют степень интенсивности, иногда они приходят и уходят. Эмоции животных также могут быть разной степени интенсивности. Человек может пропустить несколько дней на работе после смерти родителя, брата или сестры, скорбящие могут посещать поминальные службы, а семья слонов может в течение нескольких дней возвращаться к телу умершего. Позже люди могут приходить на могилу. Так же поступают и слоны. Смерть ключевого члена семьи может навсегда изменить траекторию жизни человека. То же самое можно сказать о слонах, волках и обезьянах.

Печаль не на килограмм легче горя, а скорбь не на два метра короче счастья.

В зоопарке в Филадельфии в 1870-х годах жили два неразлучных шимпанзе. «После смерти самки, — писал смотритель, — самец пытался разбудить ее, и, когда понял, что это невозможно, было горько смотреть на его ярость и горе… Его исступленный крик наконец сменился воплями, которые, как уверяет смотритель животных, он никогда раньше не слышал… ха-а-а-а-а-а, произнесенное несколько невнятно и с жалобной интонацией, похожей на стон… Он проплакал весь остаток дня. На следующий день он почти все время сидел неподвижно и непрерывно стонал». Более века спустя в Исследовательском центре Йеркса шимпанзе по имени Амос оставался в своем гнезде, пока остальные выходили наружу. Другие шимпанзе постоянно возвращались в помещение, чтобы проведать Амоса. Самка по имени Дейзи нежно гладила его за ушами и взбивала мягкую подстилку у него под спиной, как медсестра может подложить подушки под спину пациента. Амос умер на следующий день. В течение нескольких дней после этого остальные вели себя тихо, мало ели. Два самца шимпанзе в Уганде в течение многих лет были неразлучными друзьями. Когда один из них умер, второй, который был общительным и более высоким в иерархии, «просто не хотел ни с кем общаться в течение нескольких недель, — говорит исследователь Джон Митани. — Казалось, он впал в траур».

Патриция Райт изучает мадагаскарских приматов — лемуров. Пэт говорит, что, когда умирает лемур, » это трагедия для всей семьи». Она подробно рассказала о том, что наблюдала после того, как похожий на кошку мангуст фосса убил лемура сифака. «После того как фосса ушел, семья вернулась. Его товарищ снова и снова подавал сигнал «потеря». Когда сифаки действительно теряются, они подают этот сигнал реже, он более высокий и энергичный. Но это был низкий свист, заунывный, навязчивый, повторяющийся снова и снова». Другие члены группы, все сыновья и дочери погибшего самца, также издавали звуки “потери”, наблюдая за трупом с ветвей деревьев на высоте 15-30 футов от земли. За пять дней лемуры возвращались к телу четырнадцать раз.

Амазонский попугай Тико, принадлежавший профессору и поведенческому экологу Джоанне Бургер, часто проводил время в компании свекрови Джоанны, когда та жила с ними в последний год своей жизни. В последний месяц жизни пожилой женщины Тико старался не давать сотрудникам хосписа дотронуться до нее. Он нападал на них, даже если те хотели всего лишь измерить ей температуру; во время их визитов попугая приходилось перемещать в другую комнату. В последнюю неделю жизни женщины Тико целыми днями сидел у ее головы и охранял ее. «Он едва отвлекался на еду», — рассказывает Джоанна. В ночь смерти женщины, после того как ее тело вынесли из дома, Тико, по словам Джоанны, провел большую часть ночи, крича из своей комнаты, в которой раньше он не издавал ни звука ночью, независимо от того, что происходило внизу». В течение нескольких месяцев Тико часами сидел на кровати, на которой раньше лежала пожилая женщина.

Утраченная любовь

Горе — это не только реакция на смерть. Иногда люди, которых мы знаем, умирают, но мы не скорбим. Иногда люди, которых мы любим, решают уйти из нашей жизни, и, хотя они остаются живы, мы скорбим. Мы просто ужасно скучаем по ним. Знакомство с ними изменило нашу жизнь, и их потеря тоже изменила нашу жизнь. Горе — это не только вопрос жизни или смерти; в основном это потеря общения, потеря присутствия. Барбара Дж. Кинг говорит, что, когда два или более животных всю жизнь прожили вместе, «горе возникает из-за утраченной любви».

Действительно ли это можно назвать любовью? Если слониха видит свою сестру и зовет ее, чтобы поддержать контакт, или попугай видит своего товарища и хочет быть ближе, какое-то чувство связи заставляет его стремиться к близости. Одно из слов, которое мы используем для обозначения чувства, лежащего в основе нашего стремления к близости, — это любовь. Слоны и птицы не чувствуют свою любовь друг к другу так, как я чувствую свою любовь, но то же самое можно сказать о моих собственных друзьях, моей матери, моей жене, моей падчерице и моих соседях. Любовь — это не что-то одно, и человеческая любовь не одинакова по качеству или интенсивности. Но я считаю, что слово, которое обозначает нашу любовь, обозначает и их любовь. Любовь, как говорится, многолика. Любовь, наверное, и есть правильное слово.

Карл Сафина (Carl Safina), https://www.carlsafina.org/

Источник: https://www.pbs.org/wgbh/nova/article/animal-grief/

Перевод Анны Искусных

Редактура Татьяны Безбородовой

Сообщение Глубина скорби животных появились сначала на Заботливая Альфа.

Сейчас много говорят о несовершенстве «разговорной терапии». Люди больше не хотят просто сидеть и болтать о своих проблемах. Вместо этого они используют различные практики для снятия стресса, например, йогу или спорт, принимают лекарственные препараты или же переключают внимание на другие активности. В нашей английской семье лучшим лекарством считался крепкий скотч.

Такие способы порой способны избавить от беспокойства и помогают найти смысл жизни. Но давайте на мгновение взглянем на достоинства самой старой из всех существующих стратегий — поговорить по душам с тем, кому доверяешь.

Разговор, безусловно, может зайти в тупик, выглядеть неуместным или незначительным. Бесконечные стенания о том, почему вы не получили эту работу, угнетают и подавляют вас. Друзья зачастую не вникают в суть беседы, говорят обобщенно и поверхностно.

За обедом кто-то из друзей, сохраняя улыбку на лице, может коротко ответить: «Мне очень жаль, что так вышло». Они как будто скользят по верхам, не углубляются в суть переживаний и поэтому не могут вывести эмоции наружу. 

Друг может ответить вам: «Все будет хорошо. И со мной такое раньше бывало. (Неловкая пауза.) Ну что, вы готовы сделать заказ?» Не очень понятно, на что намекал друг. И собеседник продолжает скользить по поверхности своих эмоций.

(Такое случается и в терапии, когда клиент ходит вокруг да около и никак не может открыться собеседнику, поделиться с ним своими переживаниями).

Глубина общения поможет отличить дружескую беседу от терапевтической. Трудно начать серьезный разговор и встретиться лицом к лицу с опытом прошлого. Это возможно лишь с тем, кто способен настроить нас на беседу и дать ощущение безопасности.

Великий ученый Джон Боулби отмечал, что главная цель эмоций —  донести до самих себя и до других людей суть наших желаний, страхов и потребностей. Наполненный эмоциями разговор помогает нам развиваться и меняться. Такой разговор получается очень «включенным» — вы говорите не только словами, но и телом, пропуская через себя чувства, смыслы и действия.

Здесь внимание сконцентрировано не на поверхностных деталях или передаваемой информации. Это не похоже на репортаж с места событий. В такой беседе есть глубина и готовность совершать открытия. И она куда-то вас приведет.

Как только мы находим точные слова, чтобы описать свой опыт, этот опыт становится более наглядным и понятным! Мы должны быть готовы «испытывать эмоции» и погружаться в них, но, опять же, для этого нам нужен кто-то, кому мы доверяем.

Давайте на мгновение остановимся на первом шаге — там, где действия находят отражение в словах, или, еще лучше, найдем слова, которые наиболее точно описывают наш опыт. За 30 лет моей практики эти простые приемы помогли сотням несчастных пациентов наладить свою жизнь. Это моя основная стратегия преодоления жизненного хаоса, но я все еще задаюсь вопросом: «Что здесь происходит?»

Слова обладают огромной силой.  Они дают определение вещам, связывают все в единое целое. Они как бы очерчивают реальность и указывают нам направление движения. Одно слово может изменить чью-то жизнь.

Приведу пример. Сэнди чувствовала себя настолько нелюбимой из-за постоянной отстраненности своей матери, что ее охватывали пугающие чувства. Это чувство «неполноценности» можно описать словом «страх». Страх быть собой. Ей казалось, что если кто-то узнает ее настоящую, то непременно почувствует отвращение и отвернется.  Далее мы исследуем причину страха и понимаем, что это нормальная и естественная реакция. И здесь задача Сэнди и моя как терапевта принять эти чувства.

Затем она может дать новое имя эмоции, которая накатывает изнутри, — скорбь по отвергнутому «я». Ее личность отвергали, и она постоянно ждет отторжения.  Все это сильно отличается от изначального слова, которым ее описали, — депрессия.

С помощью слов собеседник устанавливает контакт, исследует вас, а затем упорядочивает несметное количество бессвязных частей жизни.  В свою очередь, порядок дает нам покой и почву для опоры.  Новое слово, найденное для описания эмоций, двигает нас дальше.

Сейчас вместо того, чтобы прятаться от других, Сэнди плачет, а затем ищет утешения. Точные образы помогают нам выстроить отношения с внутренним и внешним миром.

Фраза «я подавлен» совсем иначе откликается внутри нас и других людей, нежели, например — «я прячусь под скалой и сдаюсь».

Возможно, поэтому психолог Джеймс В.Пеннебейкер считает, что ведение дневников о наших переживаниях даёт столь целебный эффект.  

Важное значение имеет, насколько слово подходит к ситуации. Мы подбираем точные слова, чтобы выразить наше эмоциональное состояние. Исследования показывают, что конкретика нас успокаивает. Я помогаю клиенту расслабиться и почувствовать себя в безопасности — только так возможно начать процесс самопознания и поиск нужных слов. Когда моя клиентка Эми, наконец, находит слово «в ловушке», она смотрит на меня и делает глубокий выдох. «Да, это оно. Точно оно».

Осознавать такое больно, но эти чувства ощутимы, и ими можно управлять. Вот почему сонастройка с клиентом и неустанное сопереживание являются ключевыми в процессе терапии. Психотерапевт включается в поиск нужных слов вместе с клиентом, чтобы помочь увидеть картину целиком.

Это не похоже на классическое «озарение», которое присуще методу психоанализа и по своей природе более абстрактно. Вы буквально захватываете свой необузданный внутренний мир и подчиняете его себе.  Осознание, что вы смогли укротить этого «зверя», приятно будоражит. Улыбаясь сквозь слезы, Эми сообщает: «Все это очень ранит, но, описав свои чувства точными словами, я чувствую облегчение. Ощущаю в себе силы».

Большая часть современной терапии сфокусирована на техниках преодоления трудностей, нежели обращена к эмоциональной действительности. Однако истинным ответом здесь будут не «новые способы в борьбе со стрессом» или курсы по йоге. Ответ в том, чтобы найти путь к своим значимым переживаниям и через них понять суть проблемы.

Может быть, нам удастся почерпнуть мудрость из одного стихотворения, которое было написано в девятом веке монахом в маленькой холодной келье, при свечах. Это стихотворение названо в честь кота Пангур Бана и звучит так:

Я и Пангур Бан, мой кот, бдим все ночи напролет.
Он мышек гонит в уголки, я слова ловлю в силки.
Нет возвышеннее мига, чем сидеть с пером за книгой.
Пангур мне не досаждает, ремесло свое он знает.
Вот опять в кошачьи когти угодила мышка в гости.
И в мои тенета снова попадет значенье слова.

Хороший терапевт помогает клиенту «разыскать» точные названия своих главных переживаний — так он подсвечивает проблемные зоны и устанавливает с ним безопасную эмоциональную связь. Все это помогает клиенту решиться на своего рода приключение.  Когда мы делимся своим опытом на глубоком уровне, мы чувствуем, что нас замечают и понимают, признают наши трудности. Все это также помогает дать имя хаосу и поддерживает на пути изменений.

Если у нас есть человек, которому мы доверяем, то мы можем мысленно представить диалог с ним, чтобы найти правильные слова и прислушаться к себе.  Верующие люди используют в таком случае внутреннее ощущение высшей силы.  Я вспоминаю нежный голос моего мужа, и он направляет меня в трудных ситуациях. Я ловлю себя на мысли: «Что бы он сказал в этой ситуации?»

Желаю нам всем найти идеальные слова, чтобы овладеть нашей действительностью, сделать ее управляемой, найти тех, с кем мы почувствуем себя в безопасности, кто разделит с нами переживания — и в наших семьях, и в терапии.

Тогда мы сможем исцелиться. Мы сможем вырасти. Мы сможем расцвести.

Сью Джонсон

Перевод Екатерины Корсаковой

Источник: https://drsuejohnson.com/seen-and-safe-talk-therapy-as-adventure-and-not-a-simple-chat/

Фото: canva.com

Дорогие читатели, вот еще несколько статей для вас в продолжение темы:

Сообщение Терапевтическая беседа как путешествие к себе появились сначала на Заботливая Альфа.