Родительство особенного ребенка — постоянная борьба

Что меня приковало к экрану? Наверное, что-то очень узнаваемое и знакомое, что происходит в жизни многих родителей, —  битвы по всем фронтам.

• Сражаться приходится с бюрократией,
• с обществом,
• с членами собственной семьи,
• с самим ребенком.

И, что совсем не входило в наши планы до родительства, — с собой. Ты внезапно ведёшь себя как враг своему ребенку и себе. И вот в последних двух битвах хотелось бы, чтобы победила любовь и наш личный здравый смысл.

Герои сериала и реальные ситуации родителей

Кто и с чем сражается в сериале “Мамы Пингвинов”? Перед нами разные родители, они водят своих детей в инклюзивную школу “Чудесная гавань”, открытую для каждого ребенка. Мама Михаля привозит его на бусе, потому что мальчик передвигается только в коляске.

Мама Толы снимает видео для блога о жизни своей дочки с синдромом Дауна. Папа Хелены ищет способы успокоить свою импульсивную дочку.

А вот Камилла, мама Яшека, случайно попадает в эту школу. Ее семилетнего сына выгнали из старой школы за инцидент с агрессивным поведением, и она временно устраивает его в Чудесную гавань. Сама Камилла — боец ММА, ее жизнь — это бой в прямом смысле. Но удар, который она не может вынести, совсем другого рода — бывший муж, психологи, родители из школы — все ей сначала намекают, а потом уже говорят в открытую о том, что Яшек — аутист.

Когда у ребенка аутизм — к этому невозможно подготовиться

Нам всем вообще нелегко дается родительство по самым разным причинам. Но одна из них — фрустрация. Эта эмоция возникает, когда что-то идет не так в нашей жизни. В жизни родителя очень многое идет не так. И вот Камилла готовится к очень серьезным соревнованиям, бой, который много значит для ее карьеры, для ее тренера и для нее самой. А тут все, что связано с ее сыном, идет не так: он дерется в школе, вырывает себе волосы, атакует словами, у него случаются истерики, он замирает и как будто пропадает в какой-то глубине. 

Камилла понимает, что сыну нужно больше внимания и заботы. Она мама после развода, у нее мало помощников — у папы Яшека новая семья со слишком громкими сестрами, есть бабушка, которая любит дочь и внука, но обожает танцы, есть дедушка, который одним словом может довести внука до приступа. 

Камилла — целеустремленная спортсменка, она всего может добиться, составив план и приложив определенные усилия. Но в отношении сына все не так просто. Он не поддается планам и не оправдывает ожидания. Его нельзя сделать увереннее в себе, отдав на футбол или отправив в спортивный лагерь. Яшек — другой. Он в принципе другой человек. И у него вдобавок другой мозг. 

Почему важно понимать особенности ребенка

Вот, что говорит Гордон Ньюфелд о таком ребенке, рассматривая аутизм как составляющую континуума гиперчувствтительности:

Если родители, замечающие у своего ребенка гиперчувствительность, будут понимать эти важные особенности работы их мозга, то смогут помогать детям адаптироваться под окружающие обстоятельства, смогут организовывать более щадящую среду, подходящее обращение, сглаживать углы и помогать детям наладить контакты с другими взрослыми.

Понимание того, как функционирует его мозг, поможет оставаться на стороне своего ребенка, имея адекватные ожидания. А это важнее исправления реакций ребенка.  

Школа “Чудесная гавань” оказывается глотком воздуха, кажется, тут все для детей. Яшеку нравится тут учиться и дружить. Но и в этой гавани случаются штормы — и с детьми, и с родителями, и с учителями. 

Почему “мамы пингвинов”?

В этом сериале внимания заслуживает история каждого родителя. Почему они мамы (и папы) пингвинов? Энциклопедии обычно описывают особую уязвимость пингвинят: “Птенцы пингвинов рождаются беспомощными, покрытыми пухом, и требуют интенсивной заботы обоих родителей, согреваясь в складках кожи на лапах.” 

А может быть, они Мамы и папы пингвинов, потому что их дети не смогут летать как орлы или петь как соловьи. Но в отличие от всех других птиц только пингвины «летают» под водой, развивая скорость до 36 км/ч, ныряют на глубину до 500 метров, задерживают дыхание до 20 минут и пьют морскую воду. А еще они обладают уникальной походкой. 

“Мамы пингвинов” — это несколько переплетенных историй о большой борьбе и большой любви. Всем детям нужна стая — согревающая, оберегающая, заботящаяся. Пингвинам — до момента, когда их пух сменяется водонепроницаемыми перьями. Детям с особыми потребностями — порой и после того, как пух сменится перьями. Но благодаря этой стае или даже одной взрослой птице у любого ребенка есть возможность реализовать свой человеческий потенциал. 

Что важно помнить родителям особенных детей

Все дети обладают способностью добиваться некоторого прогресса в становлении собственной личности, чувствовать свои эмоции, адаптироваться к своим личным обстоятельствам и становиться хотя бы немного более уравновешенными при переживании своего опыта и выражении своих эмоций – даже если эти дети не способны произнести ни слова и интеллектуально находятся на уровне двухлетнего ребенка. Это все – базовый человеческий потенциал, и наш человеческий мозг сделает все, что в его в силах, чтобы реализовать его, при условии, что обстоятельства являются достаточно благоприятными.
Г. Ньюфелд

В продолжение темы приглашаем вас посмотреть бесплатный эфир на тему ГИПЕРЧУВСТВИТЕЛЬНОСТЬ: Аутизм, Аспергер, СДВГ «Особый ребёнок: открывая двери надежды».

Елена Куцика

Сообщение Сериал «Мамы пингвинов» о жизни родителей детей с РАС и особенностями развития появились сначала на Заботливая Альфа.

— Все мы здесь не в своем уме, – и я, и ты.
— Откуда вы знаете, что я не в своем уме? — спросила Алиса.
— Конечно, не в своем, — ответил Кот.
— Иначе как бы ты здесь оказалась?

Это одна из самых летучих фраз Чеширского Кота из «Алисы в Стране чудес». Если присмотреться к Безумному Шляпнику, Мартовскому Зайцу или всего опасающемуся Белому Кролику, нас скорее всего привлечет их инаковость.

Если бы это не был мультфильм или философская сказка, сегодня мы бы сказали, что у Льюиса Кэрролла сплошное нейроразнообразие. И мы все чаще слышим и используем этот новый язык: «нейроотличность», «нейротипичный», «нейроразнообразие». В соцсетях диагнозы порой ставят «по аватарке», а любой сложный характер или детскую незрелость стало удобно списывать как особенности работы мозга. Возможно, мы так увлеклись отменой понятия «нормы», что за модными терминами и ярлыками стали терять самого ребенка.

Где же заканчивается прогресс в понимании того, как разнообразно организована психика, и начинается мода на нейроотличия со всеми её ограничениями? Вот в этом мы разбираемся в беседе с Ольгой Писарик, директором русскоязычного отделения Института Ньюфелда.

1. Что такое нейроотличность?

Ольга, невозможно не заметить, что в последнее время у нас возник новый язык в отношении психики, стал популярным термин «нейроотличия». В соцсетях, в дружеском общении люди ставят диагнозы себе и всем, кто попадает под шкалу тестов из интернета. Учителя раздают диагнозы трудным ученикам, а родители в тревоге и напряжении предполагают проблемы у своих детей. 

Все это ставит нас перед необходимостью всерьез задаться вопросом, что за феномен перед нами, что за новый язык возник у нас, что это за новый термин?

Ольга Писарик: Действительно, не заметить этого невозможно. А все началось со слова «нормотипичный», еще совсем недавно была дихотомия «нормотипичный» – «высокочувствительный». Теперь она выглядит так: «нейротипичный» – «нейроотличный».

Термин «нейроотличность» можно рассматривать как попытку использовать более мягкий и политкорректный язык для описания особенностей нервной системы. «Нейроотличность» – это обобщающая концепция, объединяющая широкий спектр разнородных нейропсихологических особенностей.

Еще недавно употреблялись гораздо более прямолинейные формулировки: «этот – аутист», «у этого – СДВГ», «у этого – ОКР» и так далее. Подобные особенности воспринимались как отклонение от нормы, как нечто, что необходимо лечить, исправлять или с чем нужно бороться.

Однако в последние годы, примерно с 2020 года и периода пандемии, возникло ощущение, что те или иные диагнозы можно обнаружить практически у каждого. В результате сами диагнозы как будто теряют прежний смысл и перестают восприниматься как нечто исключительное и требующее обязательного лечения.

В каком-то смысле слово «нейроотличия» звучит даже положительно. Его легче понять, если рассматривать рядом с другими формами человеческого разнообразия — культурным, гендерным или биологическим. Сам термин указывает на уникальность каждого человека и особенностей его психики и как будто снимает стигматизацию: человек просто другой. С этой точки зрения такие состояния, как аутизм, могут рассматриваться не только как расстройства, но и как естественные вариации развития нервной системы, что не умаляет трудностей и вызовов, которые могут сопровождать нейроотличные особенности.

2. Почему возросла популярность данного термина?

В соцсетях взрослые люди то и дело «открывают» в себе нейроотличность: объясняют этим трудности с концентрацией и свое ощущение, что им всегда чего-то не хватало, что им было сложно разобраться в бытовых вещах или понять, что имеют в виду окружающие.

Кто-то вспоминает, что в детстве было трудно сосредоточиться или понять поведение других людей, и делает вывод о своем нейроотличии. Что за тенденцию мы наблюдаем?

Ольга Писарик: Термин «нейроотличия» так быстро стал популярным во многом потому, что мы можем примерить его на себя: это даёт возможность по-новому взглянуть на собственные трудности и в каком-то смысле нормализовать то, что раньше воспринималось как личный недостаток или ставилось в упрек. То, что казалось странным или «неправильным», через призму нейроотличия начинает восприниматься как одна из возможных особенностей, один из множества вариантов.

Такое самоописание не проблема, если человеку так проще объяснить свой опыт. Но формулировка «я нейроотличен» или «он нейроотличен» мало что проясняет и не помогает понять, что именно происходит в мозге. А вот то, что «нейроотличия» нередко начинают воспринимать как диагнозы, раздавая их направо и налево, не учитывая никаких факторов, вот это проблема. 

3. «Диагноз по аватарке» и гипердиагностика

Есть такое популярное в сети выражение: «диагноз по аватарке». Смысл в том, что люди ставят друг другу диагнозы на основе фотографий, комментариев и личных историй. Чего больше — пользы или вреда — в такой «сетевой диагностике»? 

Ольга Писарик: Здесь важно помнить про три вещи:

1. Постановка диагноза — задача специалиста, причем не любого, а часто обладающего конкретной квалификацией. Полагаться на мнение посторонних людей в соцсетях просто опасно. 
   
2. Значительная часть психологических и психиатрических диагнозов до сих пор ставится на основании поведения. При этом причины такого поведения могут лежать в совершенно разных областях.
   У человека может быть полностью здоровый мозг, но особенности среды или эмоционального состояния приводят к тому, что его поведение начинает напоминать симптомы того же синдрома дефицита внимания.
   
3. Само понятие «нейроотличие» пока не является медицинским диагнозом. Скорее это попытка описать одну из возможных вариаций нормы — примерно так же, как мы говорим о различиях в слухе: кто-то слышит тоньше, кто-то хуже.
   При этом в реальной жизни термин «нейроотличность» часто используют иначе. Его начинают применять к людям, у которых в целом хорошо работает система обработки информации, но есть высокая чувствительность, тревога или трудности с концентрацией. Специалистам особенно важно избегать популистских ярлыков. Ярлык может уводить от понимания настоящих причин.

4. Почему все вдруг стали обнаруживать у себя и детей СДВГ?

Вот, кстати, про синдром дефицита внимания. В последние годы многие находят у себя СДВГ. Я тоже по описанию симптомов решила, что это «мой диагноз». На что моя дочка сказала: «Мам, без подтверждения психиатра у тебя нет диагноза, только догадки».

Ольга Писарик: Дочка совершенно права! Есть множество причин, почему человек не способен сосредоточиться. В одном случае это действительно будет связано с особенностями работы мозга — например, с органическими отличиями в функционировании системы внимания. Как правило, это можно увидеть на сканах при проведении МРТ.

В другом случае причина может быть совсем иной. Проблемы с концентрацией внимания часто возникают, если:

• Человек живет в условиях постоянной тревоги, и нервная система просто не справляется с нагрузкой. Известно, что тревога напрямую связана с работой внимания: система внимания начинает обслуживать состояние тревоги, постоянно сканируя окружающую среду в поисках возможной опасности. В таком состоянии сосредоточиться на чем-то становится крайне трудно.
  
• Среда не позволяет взрослому человеку или ребенку чувствовать себя в безопасности и расслабиться.
  В такой ситуации мы можем выглядеть как человек с СДВ. А в действительности есть фактор гигантского стресса, куда и уходит внимание: развод, переезд, трудности в школе или на работе, болезнь близкого человека.
  
• Есть проблемы в отношениях. Например, если маленький ребёнок не привязан к учителю, он может не слушать его, ёрзать, скучать, отвлекаться — и это не обязательно связано с  дефицитом внимания.

Это все принципиально разные ситуации. Невозможность сосредоточиться из-за высокой тревоги требует одних решений и поддержки, тогда как трудности, связанные с особенностями функционирования системы внимания, предполагают совсем другие способы адаптации. Поэтому важно не ограничиваться ярлыком, а пытаться понять, какие именно процессы лежат в основе наблюдаемого поведения.

Предлагаем к просмотру открытый эфир по теме тревоги >>> смотреть на сайте

• Наконец, сама система внимания развивается постепенно.
  Маленькому ребёнку легко можно поставить диагноз дефицита внимания просто потому, что его мозг ещё незрел. Точно так же, как мы не ждём от шестимесячного младенца, что он начнёт танцевать чечётку, нельзя ожидать от годовалого и даже трехлетнего ребёнка длительной концентрации внимания — это деятельность, неорганичная для возраста, мозг к ней не готов. К сожалению, образовательная система далеко не всегда это учитывает. 

5. Все вокруг стало нейро… Что нового мы узнали о работе мозга и как это влияет на представления о норме и ненорме?

Вот мы и подошли, кажется, к самому интересному. За последние годы наука о мозге совершила какой-то невероятный прорыв. Сразу несколько Нобелевских премий присуждены именно за открытия в области когнитивных наук. Все вокруг стало нейро: нейропсихология, нейроэкономика, нейрофизиология, наконец, нейроотличия… Что нового мы узнали о работе мозга и как это влияет на представления о норме и ненорме?

Ольга Писарик: Главное, что мы сейчас понимаем: в норме мозг обрабатывает лишь небольшую часть сигналов, поступающих извне или изнутри организма — примерно 3–5%. Остальные 95–97% информации отфильтровываются системой фильтрации сенсорной информации. Это необходимо для того, чтобы мозг мог выделить главное и сосредоточиться на действительно значимых сигналах.

Иными словами, основная задача мозга — не принять как можно больше информации, а отфильтровать лишнее. Это похоже на настройку радиоприемника: чтобы услышать нужную волну, необходимо убрать помехи. 

За этот процесс отвечает система регулирования сенсорной информации (СРСИ). Она управляется лимбической системой — эмоциональным мозгом — и выполняет роль своеобразного «стража у ворот», определяя, какую информацию и в каком объеме пропустить дальше. 

Однако эта система может работать по-разному. Если фильтрация нарушена, в мозг начинает поступать значительно больше сигналов, чем он способен обработать. Если СРСИ не выполняет свою защитную функцию, возникает сенсорная перегрузка.

Это как раз происходит при гиперчувствительности, и это то, что я бы называла нейроотличием: там действительно есть отличие именно в фильтрации и обработке информации. 

6. Гиперчувствительность и высокая чувствительность: как понять разницу?

Есть ли разница между гиперчувствительностью и высокой чувствительностью? Такое чувство, что эти понятия часто смешиваются.

Ольга Писарик: Да! Спасибо за этот вопрос! Очень важно различать гиперчувствительность и высокую чувствительность.

• При высокой чувствительности система фильтрации информации работает нормально, но пропускает чуть больше сигналов, чем в среднем. Мозг получает больше информации из внешнего мира, однако способен её обработать, поэтому перегрузка не возникает.
  Т.е. высокая чувствительность сама по себе не является нарушением. Все системы работают нормально, просто мозгу требуется чуть больше времени и чуть более мягкие условия в начале жизни, чтобы научиться эффективно обрабатывать увеличенный поток информации.
  
  Высокую чувствительность даже можно рассматривать как своеобразный «комплимент» мозгу. Такая нервная система способна воспринимать больше деталей: тоньше различать запахи, вкусы, звуки, замечать мелочи, которые другие могут не заметить.
  
• Гиперчувствительность — это физиологическое состояние нервной системы, при котором ретикулярная система мозга, отвечающая за фильтрацию сенсорной информации, работает с нарушениями.

7. Что такое гиперчувствительность в подходе Г.Ньюфелда?

В подходе Ньюфелда принято оперировать именно термином гиперчувствительность, это так? 

Ольга Писарик: Это верное наблюдение. В подходе развития на основе привязанности нейроотличность описывается через понятие «гиперчувствительность». Гордон Ньюфелд создал 2 курса для родителей и специалистов «Гиперчувствительность» и «Проблемы внимания».

Если смотреть на нейроотличия через призму гиперчувствительности, можно обнаружить процессы, которые стоят за этим явлением и, как следствие, поведением. 

В подходе Ньюфелда гиперчувствительность рассматривается как континуум. Она лежит в основе широкого спектра синдромов – от одаренности, СДВ и СДВГ до аутизма.

При гиперчувствительности в мозг поступает слишком много сигналов, и система фильтрации перестаёт выполнять свою защитную функцию. В результате внутренние и внешние сигналы смешиваются.

Представьте детскую площадку…

где десять мам зовут своих детей.

• Нормотипичный или высокочувствительный ребёнок всё равно услышит голос своей мамы. Он сможет выделить главный сигнал.
• У гиперчувствительного ребёнка все сигналы смешиваются: голос мамы, шум на улице, кипящий чайник, лай собаки, звук дрели у соседей, ощущение жары или холода, дискомфорт в теле. Всё это превращается в какофонию, из которой невозможно выделить главное.

У нейроотличных детей мы как раз и наблюдаем поведение, которое как будто помогает создать постоянный фон: им помогает белый шум, крутиться на месте, раскачиваться. Голосом, повторениями, движениями их мозг пытается внести в поступающую извне какофонию хоть какой-то порядок.

При гиперчувствительности особенность нервной системы никуда не уходит, но со временем мозг может компенсировать её. Т.е. поведение меняется не потому, что СРСИ стала работать иначе, а потому, что человек постепенно учится жить с этой особенностью.

Это можно сравнить с нарушением зрения. Если зрение ослаблено, человек не начинает видеть лучше сам по себе. Но могут развиваться другие способы восприятия — усиливается слух, внимание к деталям, способность ориентироваться в пространстве. Так и мозг со временем находит способы компенсировать свои особенности.

Если посмотреть на истории людей с аутизмом, которые смогли реализовать себя в жизни, почти всегда рядом с ними были близкие люди — те, кто верил в них, терпеливо поддерживал и создавал условия для развития. Одним из известных примеров является Темпл Грандин. 

Тэмпл Грандин — американская писательница, ученый, профессор животноводства в Университете штата Колорадо и консультант животноводства по поведению животных, автор нескольких популярных книг. Всемирно известная женщина с РАС. Грандин является одной из первых, публично поделившихся личным опытом аутизма.

Её гиперчувствительность никуда не исчезла, но она смогла реализовать свой потенциал и найти своё место в мире.

8. Как нам, взрослым, растить детей с гиперчувствительностью?

Как взрослые могут помогать детям с гиперчувствительностью реализовать тот самый потенциал?

Ольга Писарик: Мозг — очень гибкий орган. Даже если определенные системы работают иначе, он способен находить способы компенсации. Поэтому цель родительства не меняется: мы помогаем ребёнку реализовать его личностный потенциал. 

Когда у ребёнка нарушена СРСИ, взрослым часто приходится частично компенсировать эту особенность. Но в целом наша задача остаётся той же, что и для любого ребёнка: создать условия развития, которые в подходе развития на основе привязанности называют «утробой». Это среда, в которой ребёнок может постепенно взрослеть психологически и эмоционально.

Ребёнок с нейроотличиями нередко способен вырасти самостоятельной, ответственной личностью, заботиться о других, принимать решения, учиться на ошибках и находить своё место в обществе благодаря надежной привязанности к своим взрослым.

Конкретные действия родителей будут отличаться, потому что некоторым детям требуется больше поддержки, больше терпения, больше усилий. Иногда кажется, что родитель ничего не получает в ответ — нет привычной эмоциональной отдачи, улыбок, объятий. Это может быть действительно тяжёлым опытом для родителей. Забота о ребёнке в любом случае требует огромных усилий, а когда нет обратной связи, становится ещё сложнее. Именно поэтому воспитание детей с гиперчувствительностью почти всегда дается труднее. 

Однако не так уж редки случаи, когда детям, уже подросткам, снимают диагноз РАС. Вроде бы всем известно, что аутизм не «лечится», но ребенок с диагностированным РАС может вырасти, успешно встроиться в социум, и медкомиссия признает его здоровым. Выглядит как противоречие, согласитесь? Все дело в том, диагноз РАС до сих пор ставят по поведению. И если поведение меняется, диагноз отменяется. Иными словами, аутист или не аутист, нейротипичный или нейроотличный, главная цель родительства — помогать детям реализовывать их личностный потенциал с помощью создания принимающих отношений. 

Вы сказали, что растить гиперчувствительных или нейроотличных детей сложнее из-за отсутствия обратной связи. Но это, очевидно, не единственный фактор…

Ольга Писарик: О, конечно, нет. Я ни в коем случае не хочу обесценить испытания, через которые проходят семьи с гиперчувствительными детьми. Это невероятная и, как правило, невидимая миру работа.

Смотрите, растить нормотипичных детей легче хотя бы в том смысле, что с ними работает наша родительская интуиция, сформированная за сотни, если не тысячи лет. Мы можем полагаться на опыт предыдущих поколений, на оставленные ими в наследство «лучшие практики». А в отношении гиперчувствительных детей у нас ничего этого нет! У нас не было эволюционного опыта жизни рядом с такими детьми, поэтому нет и нужных инстинктов, интуиции и традиций взращивания.

Мало того, что наши привычные действия не работают, как обычно, так еще и обратная связь от ребенка почти отсутствует. Нам кажется, что он не отвечает на нашу любовь и заботу, и это очень тяжело для родителей.

Мы все знаем, как это мучительно — любить человека, когда не получаешь ответа. Безответная любовь воспета во всех культурах как венец человеческого страдания. А если это твой собственный ребенок? Младенец хватает нас за пальчик, начинает улыбаться, гулить — и все, это нас направляет к нему. А теперь представьте, что наши зеркальные нейроны не получают этих сигналов. Мозг трактует это так: мы безразличны ребенку, мы ему не нужны, он и без нас нормально проживет, ему все равно, кто о нем будет заботиться, его не волнует, что мы чувствуем, он к нам не привязан.

Безусловно, о таком ребенке очень сложно заботиться, потому что ты почти ничего не получаешь в ответ, никакой отдачи, не понимаешь, для чего ты здесь. Ты чувствуешь себя обслуживающим персоналом, придатком.

Но растить такого ребенка, опираясь на знания о развитии, потенциале, привязанности, эмоциях, игре все-таки легче. Потому что с точки зрения развития, потребности у всех детей схожие, и это помогает увидеть перспективу, с одной стороны, и почувствовать, что ты не один со своими проблемами, с другой.

У нас в Институте Ньюфелда есть прекрасный курс как раз про гиперчувствительность и высокую чувствительность, где мы разбираемся, в чем же отличие. А, разобравшись, определяемся с тем, что нужно сделать. Потому что задача любого родителя в отношении любого ребенка остается той же самой: создать «утробу», в которой ребенок может реализовать свой личностный потенциал.

9. Почему привычные методы дисциплины не работают?

Недавно вышел сериал про особенных детей «Мамы пингвинов».

Там у мальчика-аустиста, Яшека, истерики, агрессия, он не дает стричь свои волосы, он грубит, убегает. У него необычные увлечения волосами и зубами. По сюжету мы знаем о его нейроотличности, о гиперчувствительности, но даже его дедушка (не говоря о других взрослых) смотрит на его поведение как на избалованность.

Ольга Писарик: То, что принято называть избалованностью, может быть просто незрелостью. До определенного момента дети вовсе не способны вести себя цивилизованно.

В действительности же избалованность — это нехватка адаптации. Смысл процесса адаптации – принять в жизни огромное количество того, что не работает, что не соответствует ожиданиям.

Но ирония и парадокс заключаются в том, что:

• Гиперчувствительные дети больше других нуждаются в адаптации (потому что у них гораздо больше того, к чему нужно адаптироваться).
• Однако именно с этим у них огромные проблемы.
• Их невероятно сложно подвести к чувству тщетности и слезам. 

И вправду от взрослых часто можно услышать, что «ничего особенного с ребёнком нет, просто его слишком балуют. Надо быть строже, и всё встанет на место». Особенно это касается мальчиков: взрослым кажется, что с ними слишком нянчатся, надо растить мужчину.

Но ловушка в том, что если ребёнок находится в спектре гиперчувствительности, то попытки воспитывать его через давление — через страх, усиление тревоги, крик, наказание, попытку «преподать урок» — будут приводить к противоположному эффекту.

Вместо мобилизации нервной системы возникает состояние, похожее на эмоциональное отключение.

Со стороны это может выглядеть так, словно у ребёнка исчезает инстинкт самосохранения: например, его пытаются заставить есть, а он продолжает отказываться. В народной логике есть идея, что если не поесть день или два, то на третий день человек обязательно придёт и съест всё, что ему предложат. Но у гиперчувствительных детей эта логика может не работать.

Чем сильнее давление, тем сильнее может становиться отказ.

В таком состоянии ребёнок словно уходит в эмоциональное онемение. Могут усиливаться аутистические проявления: повторяющиеся движения, звуки, раскачивание, повторение одних и тех же действий, чтобы хоть как-то упорядочить перегруженный поток ощущений.

При этом чем больше такие реакции раздражают взрослых, тем сильнее они могут усиливать давление: если ребёнок не реагирует на спокойный голос — говорят громче; если не реагирует на крик — переходят к наказанию. Но проблема в том, что интуитивные способы воспитания здесь просто не работают. 

Даже с высокочувствительными детьми привычная логика усиления тревоги может давать сбой. Обычно мы ожидаем, что ребёнок отреагирует на изменение интонации взрослого: сначала мама сказала спокойно — ребёнок не услышал; мама сказала строже — ребёнок насторожился и стал внимательнее.

Но у чувствительных детей эта система может работать иначе. Чем больше тревоги добавляет взрослый — повышает голос, давит, пытается доказать или настоять, — тем быстрее перегружается нервная система ребёнка.

Это можно сравнить с электрической системой: если напряжение слишком высокое, выбивает пробки. После этого можно сколько угодно усиливать сигнал, но связь уже прервана. Точно так же и здесь: когда система перегружена, ребенок может просто перестать реагировать.

Иногда это проявляется в ситуациях, которые особенно сбивают родителей с толку. Например, мама сердито говорит ребёнку: «Перестань лить молоко на пол, поставь чашку на стол», а он продолжает смеяться и делать то же самое.

Родителям может казаться, что ребенок издевается или нарочно их провоцирует. На самом деле это может быть признаком перегрузки: уровень тревоги уже настолько высок, что нервная система просто отключает чувствительность. Ребенок перестает воспринимать сигналы опасности или угрозы разрыва контакта.

10. Что делать взрослым независимо от того, насколько «типичные» или «отличные» нам достались дети?

Ольга, спасибо за разговор! Давайте подведем итоги: какие выводы полезно сделать каждому из нас — независимо то того, насколько «типичные» или «отличные» нам достались дети?

Ольга Писарик: 1. Эволюционно человечество движется в сторону большей чувствительности.

Мы видим все больше высокочувствительных детей. И то, что считалось высокой чувствительностью двести лет назад или даже пятьдесят лет назад, сейчас уже воспринимается как норма. Сто-двести лет назад у таких детей практически не было шанса. Если рождался младенец с лактозной непереносимостью (а это тоже вопрос чувствительности), естественный отбор просто не оставлял ему возможности выжить. 

Нам необходимо изучать вопросы чувствительности хотя потому, что иначе не понять своих детей.

2. Стоит вспомнить Парацельса с его «Все есть лекарство, и все есть яд, вопрос только в дозе».

На пути понимания работы психики мы только в начале пути, мы можем злоупотреблять диагнозами, переставая видеть за ними детей.

• Мы можем заниматься гипердиагностикой, ставя маленькому ребёнку диагноз дефицита внимания, просто потому что его мозг ещё незрел.
• Мы можем впадать в фанатизм, занимаясь самодиагностикой. Важно отдавать себе в этом отчет, опираться на здравый смысл и вовремя обращаться за помощью не к Интернету, а к специалистам. 

3. Есть старшее поколение, которое вообще не охвачено этим процессом и опирается на древние (а то и вовсе дремучие) представления о «норме».

Есть люди, которые пока живут без детей, есть принципиальные чайлдфри, очень далекие от представлений о том, как развивается человеческий мозг и что «нормально» в поведении для того или иного возраста. Многие из этих людей уже поставили себе тот самый «диагноз по аватарке» и научились объяснять свою забывчивость или неспособность соблюдать дедлайны каким-нибудь модным диагнозом, а к детям, к сожалению, относятся предвзято, даже к детям с нейроотличиями и серьезными особенностями развития. Здесь нам еще предстоит пройти большой путь, связанный с просвещением и повышением общей осведомленности. Тем важнее начать разбираться самим.   

4. Хочется еще раз сказать, что растить нейроотличных детей очень и очень непросто.

Исторически воспитание всегда было коллективным проектом: вокруг ребёнка существовала «деревня привязанности» — люди, которые помогали родителям. Это и есть принцип каскадной заботы: мы заботимся о взрослом, который заботится о ребёнке. Родителям нейроотличных детей такая забота нужна как никому другому! Иногда достаточно просто не осуждать и не обсуждать, но совсем хорошо, если есть возможность дать родителям передышку: поиграть или погулять с ребенком, помочь по дому, подвезти, подменить и т.п.

5. Чтобы иметь возможность воспитывать гиперчувствительного ребенка, нам нужно мягкое сердце.

Чтобы чувствовать ребенка, его боль, его растерянность, его непонимание того, что происходит, нам нужно быть в ладу со своими собственными эмоциями, включая самые уязвимые.

Мягкое сердце помогает нам напитываться редкими моментами контакта и близости с ребенком, знать, где их искать, сопереживать ему и помнить, что мы – его единственная надежда и опора.

Может быть очень сложно, может быть очень изматывающе, но это все равно будет давать ощущение: я на своем месте, я все правильно делаю. Просто моя миссия оказалась сложнее, чем я рассчитывала.

Ольга Писарик

Больше по теме:

Сообщение Модный термин «нейроотличность»: разбираемся, что это такое и почему об этом сегодня все говорят появились сначала на Заботливая Альфа.

Эбби Сестерка – исследователь проблемы аутизма. Диагноз РАС был поставлен ей во взрослом возрасте. Она получила стипендию Research Excellence Scholarship от Университета Маккуори в Сиднее для проведения исследований в аспирантуре в качестве члена ассоциации Autism MQ (Аутизм Макуори). Она также читает лекции для Центра инноваций в обучении и преподавании в Университете Флиндерса в Южной Австралии и продолжает активно заниматься своей второй специальностью – индонезийскими языками – в качестве переводчика и специалиста по учебным программам.

Эрин Буллусс – клинический психолог, специализирующийся на оказании помощи аутичным людям в укреплении их психического здоровья и благополучия. Официальный диагноз «аутизм» был поставлен ей после 30 лет. В клинической практике она использует как свой жизненный, так и профессиональный опыт. После получения в 2009 году докторской степени по клинической психологии в области аутизма Эрин продолжает публиковать и представлять работы по аутизму как на локальном, так и на международном уровне.

Что важно знать

Возможно, вам знаком образ аутиста-одиночки по фильмам или телепередачам. Конечно, многое из того, что мы видим по телевизору, далеко от правды, но, возможно, вы встречались с таким человеком и в реальной жизни: с коллегой, который избегает общения в офисе, студентом, который постоянно обедает в библиотеке, или знакомым, который обычно не приходит на вечеринки. Часто неаутичные люди принимают этот выбор за незаинтересованность в социальных связях или даже ощущают его как личное неприятие. Зачастую нам трудно понять, когда, как и стоит ли вообще идти на контакт с таким человеком. Все это может ограничить возможности для установления контакта и развития полноценной дружбы.

Различия в социальном взаимодействии и общении являются одной из определяющих черт аутизма – расхождения в развитии на протяжении всей жизни характеризуются различиями в сенсорной обработке и часто сопровождаются предпочтением однообразия и способностью к гиперфокусировке. Исторически сложилось, что социальное поведение, подобное описанному выше, рассматривается как патология. «Дефициты» в социальной коммуникации и взаимодействии составляют одну из двух ключевых групп диагностических критериев расстройства аутистического спектра (РАС) в последнем издании «Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам» (2013), или DSM-5. Однако не всегда аутисты стремятся избегать социального взаимодействия; согласно исследованиям, важно рассматривать различные способы взаимодействия. Недавние исследования, посвященные изучению социального взаимодействия в кросс-нейротипичных парах (то есть в парах аутичных людей, парах неаутичных людей и парах из аутичного человека и неаутичного человека) показали, что аутичные люди часто более мотивированы к общению и спокойны при взаимодействии с другими аутичными людьми и испытывают с ними большее чувство принадлежности.

Тем не менее между аутичными и неаутичными людьми могут возникнуть крепкие дружеские отношения при условии достаточного понимания и искреннего принятия различных способов восприятия мира каждым из участников дружбы.

Растущий объем исследований, посвященных жизненному опыту аутичных людей, побуждает нас пересмотреть взгляд на социальное взаимодействие аутистов. Вместо того чтобы фокусироваться на недостатках, мы можем серьезно задуматься о различиях в социально-коммуникативном стиле, предпочтениях и потребностях, которые лежат в основе опыта аутизма. Аутичным людям часто нравится иное качество, тип или частота социального контакта по сравнению с неаутичными людьми. Для аутичных людей, как и для большинства из нас, здоровые дружеские отношения основаны на уважении, заботе и сочувствии; просто они могут проявляться по-разному. Это отклонение от нормы может усложнять завязывание и поддержание дружеских отношений, учитывая, что социальные правила в большинстве своем рассчитаны на неаутичных людей.

Эти идеи связаны с концепцией «двойной проблемы эмпатии», предложенной в 2012 году аутичным ученым Дамианом Милтоном. Фундаментальная основа двойной проблемы эмпатии заключается в том, что аутичные и неаутичные люди настолько по-разному воспринимают мир, что найти общий язык одинаково сложно для обеих сторон. Милтон назвал это «двойной проблемой», потому что она возникает у обоих участников отношений, у каждого со своей стороны. Это опровергает доминирующее мнение о том, что именно аутичный человек является неполноценным и по умолчанию несет ответственность за любое недопонимание или межличностные проблемы во время взаимодействия.

В конечном итоге построение дружбы с аутичным человеком, по сути, не отличается от развития любых других здоровых отношений: оно основано на взаимопонимании и значимых связях, создающих чувство близости, доверия и безопасности. Если вы не аутичны и у вас еще не было возможности познакомиться с аутичным восприятием мира, некоторые аспекты процесса развития дружеских отношений с аутичным человеком могут показаться вам чуждыми или противоречивыми. Но будьте уверены, у аутичных людей есть много замечательных качеств, которые они могут привнести в дружбу; они склонны быть честными, открытыми и чрезвычайно преданными. Более того, дружба с ними может стать особенной. За первоначальной неловкостью может развиться настоящая крепкая дружба.

В этой статье мы расскажем о способах, с помощью которых неаутичные люди могут приложить усилия со своей стороны, чтобы преодолеть разрыв между различными стилями социального взаимодействия в дружбе с аутичным человеком. Также мы добавили несколько рекомендаций о дружбе для аутичных читателей. Мы, авторы данной статьи, будучи женщинами, диагностированными РАС в позднем возрасте, имели разный опыт дружбы на протяжении своей жизни – хороший, плохой, иногда запутанный, – и мы опираемся на этот опыт, предлагая свои рекомендации.

Прежде чем перейти к обсуждению практических аспектов дружбы, мы хотели бы сделать оговорку. «Аутист» – это не универсальное определение, в сообществе аутистов существует огромное разнообразие. В какой-то момент вы можете подумать: «Но это не относится к аутичному человеку, которого я знаю!» И такое может быть. Мы предлагаем не концентрироваться на конкретных деталях и примерах, но сформировать более широкое видение на основе наших рекомендаций.

Что делать

Узнайте предпочтения вашего друга

При взаимодействии с друзьями люди обычно руководствуются собственными предпочтениями согласно «золотому правилу»: поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой. Однако, если ваш друг аутистичен, у него могут быть другие предпочтения относительно типов и частоты социальных контактов и поступков, которые, по его мнению, укрепляют дружбу. Использование ваших собственных предпочтений в качестве шаблона может привести к недопониманию.

К счастью, выход из этой ситуации довольно прост – спросите своего друга о том, как он предпочитает общаться, и вместе выясните, что способствует возникновению чувства связи и комфорта в дружбе. Например, обычно аутисты говорят открыто, прямо и честно, предпочитая пропустить светскую беседу о погоде или местных спортивных командах и сразу перейти к делу. Хотя кому-то это может показаться грубым, для аутиста важно сразу перейти к интересному содержанию и именно здесь найти связь с другими людьми. Обратите внимание, что открытость и заинтересованность в социальных предпочтениях аутичного человека могут быть основой для крепкой дружбы, независимо от его способности сформулировать эти предпочтения.

Понимание мира вашего друга с аутизмом может также включать в себя изучение того, в чем именно он воспринимает мир иначе, чем вы, что лежит в основе его предпочтений. Можно спросить об этом напрямую или почитать об опыте других людей с диагнозом РАС, чтобы лучше понять, в каких областях – сенсорных, эмоциональных и языковых – их и наше восприятие себя, других людей и мира может отличаться. Помните, что люди с аутизмом очень разные, поэтому стоит воздержаться от предположений и допущений, что опыт кого-то другого идентичен опыту вашего друга.

Авторы подчеркивают важность предсказуемости и повторяемости, которое характерно для аутичных людей. Мы чувствуем себя более комфортно в знакомых местах, где мы знаем, чего ожидать. Когда мы собираемся вместе, важно, чтобы организатор встречи рассказал нам о том, что нас ждет (вплоть до еды, которая будет на столе), и сообщил, кто еще будет присутствовать. В свою очередь, приглашенный должен понимать, может ли он прийти с партнером или опоздать. Это простые вещи, но они помогают нам не беспокоиться о неизвестном и лучше сосредоточиться на общении.

Чаще всего мы общаемся дома, где шум и другие сенсорные раздражители можно регулировать: так нам проще сосредоточиться на общении с друзьями. Это связано с различиями в сенсорной обработке, которые часто встречаются у людей с аутизмом. В то время как система внимания большинства людей может отстроиться от звона столовых приборов и шипения кофеварок, поскольку их сознание естественным образом центрируется на человеческих голосах, для нас эти звуки могут заглушать разговоры и приводить к перегрузке нервной системы, делая обстановку довольно неприятной.

Будьте готовы к честности (иногда жестокой)

В молодости, когда у нас еще не было диагноза, тщательное наблюдение за социальными условностями неаутичных людей было залогом нашего выживания: это давало нам шаблон, на котором мы могли основывать свои социальные взаимодействия. Сегодня это больше похоже на хобби. Многие из этих условностей довольно смешны, если посмотреть на них критически.

Например, всем знакома ситуация, когда друг, коллега или родственник приходит с новой, совершенно ужасной стрижкой. Она настолько ужасна и заметна, что люди не могут ее не прокомментировать. Обычно за этим следует не откровенный отзыв или конструктивная критика, а массовое подбадривание несчастного человека. Им говорят, что новая прическа делает их моложе, или подходит к форме лица, или делает их похожими на [вставьте имя знаменитости на пике славы]. В процессе становится очевидным, что люди намеренно дают неискренние комментарии, чтобы смягчить ощутимый общий дискомфорт по поводу неудачной стрижки.

Откровенно говоря, мы поступаем совсем не так. И хотя мы обе помним о чувствах других людей и с уважением относимся к различиям в предпочтениях, но мы не станем хвалить то, что нам не нравится. Кроме того, мы выражаем непопулярные мнения, прямо говорим друзьям о своем несогласии, исправляем людей, когда это оправдано. Это происходит в основном потому, что мы, как и многие аутичные люди, стремимся к правде, а не к социальным любезностям, и ценим правильные поступки, а не следование общественным условностям. С нашей точки зрения было бы грубым, если бы друзья не указали нам на неправильное произношение или позволили вновь и вновь делать ту же ужасную стрижку из-за отсутствия честной обратной связи. Мы из тех, кто сразу же скажет вам, если у вас между зубами застряла петрушка, и избавит вас от необходимости, придя домой и посмотрев в зеркало, с ужасом осознать, что половину дня люди вежливо наблюдали за вашей приправленной улыбкой, не говоря ни слова.

Поэтому, если ваш аутичный друг молча наблюдает за тем, как другие восторгаются вашей новой стрижкой, или непрошено указывает на ошибки во время разговора, постарайтесь не принимать это близко к сердцу. В этом нет подтекста, презрения или желания показать, кто здесь самый умный. Это мир свободного аутичного общения.

Будьте открыты для различных способов взаимодействия

Часто мы поддерживаем социальные связи с помощью личных встреч, общения в группах или в общественных местах, например, ресторанах. Однако многие аутисты предпочитают общаться по-другому, например, через текстовые сообщения, социальные сети или онлайн-игры, в малых группах или один на один, или во время структурированной деятельности.

Часто это больше, чем просто предпочтения; это связано с тем, что аутичные люди воспринимают мир иначе, чем большинство других. Многие аутичные люди считают, что текстовый чат – это более «равные условия» для социального взаимодействия, поскольку мы можем сосредоточиться на содержании разговора, потратить время на обработку комментария и построение ответа, и нам не нужно обрабатывать мимику, язык тела и слуховую информацию, чтобы полностью понять сообщение. Кроме того, обмен эмодзи и GIF-файлами может помочь задать тон беседы, что зачастую более понятно, чем мимика или словесный тон. Важно понимать, что многие из нас страдают диспраксией, когда трудности с координацией могут повлиять на способность к вербализации, или ситуативным мутизмом, когда сенсорная перегрузка или другие когнитивные потребности влияют на способность говорить. А некоторые аутисты по разным причинам вообще не говорят, но отсутствие речи не означает, что человек не может общаться. Если вам кажется, что в текстовом чате больше вероятность неправильно понять собеседника, чем в телефонном или личном разговоре, поверьте, для многих аутичных людей все обстоит совсем иначе.

Кроме того, зачастую аутичные люди больше поглощены своими интересами, чем социальными связями как таковыми. Поэтому мы лучше всего общаемся, когда это происходит в рамках запланированной деятельности или когда коммуникация строится вокруг общих интересов, а не светских бесед. Мы можем забыть поздороваться и попрощаться, но будем помнить в мельчайших деталях все общие интересы и время от времени отправлять вам послания с фактами или мемами о них. Часто таким образом мы проявляем заботу, привязанность и теплоту, хотя неаутичными людьми это может быть проигнорировано или понято неправильно. Так что имейте в виду возможность получения неожиданных сообщений с информацией в интересующих вас областях, хорошо изученных списков решений ваших актуальных проблем или излишней открытости о наших собственных неудачах как способ поддержать вас в аналогичной сложной ситуации. Это просто способ показать вам, что нам не все равно и что мы хотя бы немного понимаем ваши внутренние механизмы.

Ритуалы и способы поддержания дружбы, которые большинство людей осваивают с детства, как правило, носят нейротипичный характер, поскольку они учитывают предпочтения нейробольшинства и не принимают во внимание различные – и в равной степени значимые – аутичные способы построения дружбы. Поэтому, отклоняясь от своих давних представлений о том, что такое хороший друг или нормальная дружба, вы можете испытывать сильную тревогу. Вам может показаться неправильным, что вы живете поблизости и почти не встречаетесь, а общаетесь в основном через мессенджеры, или когда во время личной встречи каждый из вас занимается чем-то своим. Попробуйте присмотреться к стереотипам, сформированным внутри вас касательно дружбы. Возможно, это поможет вам понять, почему вы чувствуете тревогу или сопротивление альтернативным способам построения дружбы, и даст возможность переосмыслить ее с точки зрения значимости для вас и вашего аутичного друга.

Сосредоточьтесь на вашей связи, а не на ритуалах общения

Постарайтесь не путать несоблюдение другом социокультурных традиций с отсутствием желания общаться. Аутичные люди могут быть не всегда в курсе социальных условностей и ожиданий, например: когда к вам можно зайти без предупреждения (некоторые считают, что никогда), стоит ли предложить помыть посуду у вас дома, или чья очередь платить за ужин. Мы можем показаться жадными, когда на ваше предложение заплатить спрашиваем: «Ты уверен, точно?» – вместо того, чтобы тоже достать кошелек и начать ритуальный спор, кому платить. Но ни одна из этих ошибок в танце ритуалов общения не отражает нашего отношения к дружбе с вами. Мы не обесцениваем и не забываем вас. Мы обесцениваем или забываем именно социокультурные ритуалы, связанные с дружбой.

Традиционные общественные мероприятия обременены обязательствами и обычаями; редко бывает так, что достаточно просто прийти. На некоторые мероприятия гости должны прийти к определенному времени, в то время как другие устанавливают время как ориентир, рассчитывая на то, что люди будут приходить в течение всего события. Существует также хорошо известный обычай никогда не приходить в гости с пустыми руками, что поднимает вопросы о том, что уместно, а что нет.

Хотя мы зачастую хотим посещать такие мероприятия в принципе, в реальности предвидеть эти социальные предпосылки и подготовиться соответствующим образом – само по себе подвиг. Это может вымотать нас еще до того, как мы попытаемся вступить в светскую беседу с незнакомцами или вынести перегруженную сенсорную среду, которая обычно является неотъемлемой частью таких мероприятий. Многие аутичные люди регулярно испытывают проблемы с исполнительной дисфункцией, поэтому простое выполнение повседневных рутинных дел может отнять все наши силы. Как бы мы ни хотели вас видеть, иногда мы просто слишком устали, чтобы зайти к вам после работы с домашним чизкейком и бутылкой органического «Шираза» (потому что вы не пьете белое, а у вашего супруга/партнера/соседа аллергия на сульфиты).

Поэтому, если аутичный друг вежливо отклоняет приглашение на ваш день рождения, вместо того чтобы обижаться, сфокусируйтесь на приоритете общения, а не социальных ритуалах и, возможно, предложите встретиться один на один на следующей неделе. И попробуйте спросить, есть ли конкретная причина, по которой ваш друг затрудняется посетить мероприятие, чтобы учесть это в будущем.

Убедитесь, что ваши намерения искренни

Иногда люди чувствуют себя обязанными представиться новоиспеченным соседям или пригласить на обед новичка с работы, который, возможно, чувствует себя не в своей тарелке. Это действительно может идти от души и желания помочь, но такие действия часто служат для того, чтобы почувствовать собственную правильность и хорошесть.

Мы упоминали стереотип «аутиста-одиночки» в начале статьи, и это правда, многие аутичные люди действительно хотят более значимых социальных связей в своей жизни, поэтому вы можете почувствовать желание протянуть руку дружбы во имя помощи. Но, пожалуйста, убедитесь, что ваши намерения честны и искренни; не делайте этого для того, чтобы выглядеть хорошим. У многих аутистов был негативный социальный опыт: нас могли игнорировать или обижать в школе, мы могли неправильно считывать социальные сигналы и из-за этого попадать в неловкие ситуации и подвергаться насмешкам, или даже оказаться в жестоких отношениях, потому что не могли правильно истолковать чьи-то намерения. Из-за всего этого мы можем настороженно относиться к мотивам других людей (неважно, искренни они или нет). И нам абсолютно точно не нужна поверхностная дружба с корыстными намерениями.

Многие аутичные люди честны, заботливы и верны (часто до неприличия), поэтому мы становимся отличными друзьями. Обычно дружба строится на взаимном уважении, общих интересах и удовольствии от общения друг с другом, и дружба с аутичным человеком в этом плане ничем не отличается.

Не бойтесь спросить, если вы в чем-то не уверены

Взаимодействие аутичного человека – это прямое, честное общение. Если вас интересует какой-то аспект ваших отношений, попробуйте спросить напрямую, вместо того чтобы делать предположения или пытаться увидеть подтекст (спойлер: скорее всего, его нет). Ниже мы составили список «ответов на НЕчасто задаваемые вопросы». Мы бы хотели, чтобы эти вопросы звучали чаще, потому что это облегчает жизнь всем участникам процесса:

• Насколько заранее лучше планировать встречи?
• Какой способ связи ты предпочитаешь? Телефон, мессенджеры или электронную почту?
• Тебе комфортно будет встретиться в том кафе/баре/торговом центре, или есть другое место, где тебе будет удобнее?
• Тебе легко меня расслышать за фоновым шумом?
• Как часто тебе нравится встречаться с друзьями лично?
• Мне кажется, ты сердишься, это действительно так?
• Твой тон показался мне немного резким; наши отношения в порядке?
• Когда ты перебиваешь меня или говоришь одновременно со мной, слышишь ли ты, что я говорю?
• Когда мы разговариваем и ты смотришь в сторону, ты все еще слушаешь?

Рекомендации для наших аутичных «коллег»: подумайте о своих социальных потребностях и предпочтениях

Хотя эта статья по большей части адресована неаутичным людям, авторы предполагают, что ей также могут заинтересоваться люди с диагнозом. Мы – аутичные женщины с поздно поставленным диагнозом и опытом различных дружеских отношений длиной в 80 лет на двоих – специально для вас составили несколько рекомендаций:

• Вы не обязаны дружить с кем-то вечно. Иногда мы приходим к тому, что дружеские отношения требуют больше усилий, чем того стоят, и наносят ущерб вашему благополучию. Выйти из них в целях заботы о себе – это нормально.
• Научитесь говорить о своих потребностях (когда это безопасно). Например, вы можете объяснить, что цените вовлеченность в различные мероприятия и что вы не прочь получать на них приглашения, даже если часто отказываетесь от участия. Сообщите своим друзьям, какой тип общения вам подходит. Возможно, они все время зовут вас в боулинг, потому что не понимают, насколько это дискомфортно для вас.
• Устанавливайте границы. Вполне нормально сказать, что вы можете прийти на мероприятие только на полчаса или на час. Маленькая хитрость от авторов: когда мы заранее знаем, что с мероприятия будет трудно уйти, мы договариваемся звонить друг другу в назначенное время. Даже если мы не возьмем трубку, условный сигнал подскажет, что мы можем сказать «стоп» слишком болтливому знакомому и быстро уйти.
• Развитие и поддержание отношений с нейротипичными людьми может потребовать усилий, но иногда оно того стоит. Не забывайте, что дружба среди аутистов может быть не менее удивительной. Аутичные люди часто и очень быстро формируют тесные связи и сильное доверие. Если вам удастся встретить аутичного человека подходящего вам типа – а такие наверняка где-то есть, – вы подойдете друг другу, как ключ и замок. Как ни странно, из этого может вырасти дружба на всю жизнь.
• Хорошая дружба – это про качество, а не количество. Пара надежных, настоящих, близких друзей – это лучше, чем целая компания знакомых, которых может не оказаться рядом, когда вам действительно кто-то понадобится.

Хотите узнать больше?

За последние пару десятилетий взгляды на аутизм и аутичных людей претерпели значительные изменения как в клинической практике, так и в обществе в целом. И хотя обществу сложно принять новые идеи, некоторые подходы обладают потенциалом сделать общество более дружелюбным для аутичных людей. Мы хотели бы вкратце рассказать о некоторых из них.

Парадигма нейроразнообразия

Нейроразнообразие – это термин, введенный австралийским социологом Джуди Сингер в конце 1990-х годов. Он отражает существование естественного разнообразия в функционировании психики человека. Несмотря на то, что этот термин в первую очередь указывает на уникальность каждого человека и его психики, концепция нейроразнообразия играет большую роль в том, чтобы пересмотреть наше понимание отклонений, связанных с формированием нервной системы и психических функций, таких как аутизм, синдром дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ), дислексия и синдром Туретта. Нейроразнообразие легче понять, если рассматривать его наряду с другими видами разнообразия, такими как культурное и гендерное, и тем более, если признать, что оно является одной из форм биоразнообразия. Хотя, с точки зрения подхода нейроразнообразия, аутизм является естественной вариацией, а не расстройством, этот подход также не отрицает сопутствующих сложностей, которые являются следствием нейроотличности. Концепция нейроразнообразия признает как сильные стороны, преимущества определенного состояния, так и проблемы, в которых требуется поддержка. Если вы не являетесь аутистом, понимание нейроразнообразия поможет вам строить дружбу с аутичным человеком на более равных условиях.

Социальная модель инвалидности

В традиционном образе мышления, называемом медицинской моделью инвалидности, индивидуальные различия, связанные с диагнозами, считаются негативными и ненормальными, а инвалидность находится внутри самого инвалида. В противоположность этому, социальная модель инвалидности поддерживает мнение, что индивидуальные различия не являются ни негативными, ни позитивными по своей природе, и определяет место инвалидности на многочисленных пересечениях между инвалидом и окружающим его миром.

Естественно, между этими двумя конкурирующими точками зрения возникают споры. Недавно мы наблюдали подобный пример в одной из социальных сетей. Учитель рассказывал об аутичном ученике, который был особенно чувствителен к свисту людей. Его одноклассники поняли это, и некоторые из них специально свистели, чтобы вызвать у аутичного ребенка стресс. Учитель опубликовал пост об этой ситуации с вопросом о стратегиях или способах, которые могли бы снизить чувствительность ребенка к свисту или смягчить его стресс во время свиста.

Очевидно, что, используя подобную постановку вопроса, учитель рассматривал аутизм через медицинскую модель: с точки зрения учителя, проблема находилась внутри аутичного ребенка, и он искал, как научить ребенка не реагировать на раздражитель. Таким же образом рассуждали многие из тех, кто откликнулся на пост: люди предлагали использовать наушники, методы экспозиционной терапии, практики осознанности и т.д. В отличие от них, другие читатели продемонстрировали приверженность социальной модели и назвали свист формой преследования, за устранение которого должны отвечать школа и учителя, тем более что они знают о стрессе, которому подвергается ребенок из-за свиста.

И хотя социальная модель инвалидности, на первый взгляд, кажется неприменимой к дружбе с аутичными людьми, мы считаем, что вся эта статья написана через призму именно этой модели. Ранее мы описали, как наличие иного социального стиля может затруднить завязывание и поддержание дружеских отношений, потому что большинству людей не хватает понимания, а значит, и сочувствия, чтобы создать мост, который поможет наладить дружбу с аутичным человеком. Понимая своего аутичного друга и подстраиваясь под его потребности и предпочтения (точно так же, как аутичные люди постоянно должны приспосабливаться к миру, созданному для неаутичных людей), вы создаете доступную дружбу и тем самым помогаете своему другу, а не лишаете его возможностей.

Эбби Сестерка и Эрин Буллусс

Перевод Анны Искусных

Редактура Татьяны Безбородовой

Источник: https://psyche.co/guides/how-to-be-a-good-friend-to-an-autistic-person

Фото: Stefan Boness/Panos

Дорогие читатели, для вас еще несколько статей по теме:

Сообщение Как быть хорошим другом для аутичного человека появились сначала на Заботливая Альфа.

Растить чувствительного, импульсивного и тревожного ребенка — это как ходить по тонкой натянутой нити — нужно всё время быть в фокусе и держать баланс. Отвлечься — означает упасть и потом долго выбираться. Разозлиться — означает усугубить ситуацию и получить ещё большую порцию фрустрации.

Я не помню уже, когда в последний раз действительно расслаблялась. Мне кажется, с рождения дочки и не расслаблялась. Казалось, что когда отправляла её на пару дней к бабушке, можно было вздохнуть, но очень быстро поняла, что по возвращении я получу такое ведро фрустрации, что непонятно, стоит ли этот «отдых» свеч…

А несколько последних лет она выросла и вообще без меня ехать не соглашается. Только со мной. Везде и всегда. На спорт, за покупками, раньше и на работу со мной ездила.

Я точно знаю, что без лекций Гордона Ньюфелда и без курсов Института я бы последние несколько лет просто не выжила. И я не утрирую. Я раньше не понимала, как мои клиентки мне говорили, что без группы и поддержки «никак». Сейчас я это понимаю.

Как только я теряю фокус, как только «отвожу взгляд» и внимание уходит на что то другое, всё, возвращается старое. Она мне снова кажется несносным ребёнком, который хочет выудить из меня все силы, с отвратным поведением, с отсутствием минимальной эмпатии, с желанием всем сделать плохо и больно, когда ей что- то некомфортно.

Пишу — и слезы на глазах. Как я могу думать такое о моей девочке? Но в тот момент, когда эта уже вроде как не маленькая восьмилетняя девчушка пинает младшего брата (которому 11 месяцев), ранит словами старшую сестру, постоянно кричит, да так, что в ушах звенит, разговаривает как подросток, во мне самой просыпается мама-монстр. Мне хочется защитить невинных от злодея! Но этот злодей — МОЯ дочь. Как такое произошло?! А вот как-то произошло…

Иногда меня накрывает волной отчаяния и чувства вины. И в эти моменты меня спасает теория привязанности. Я как за соломинку хватаюсь за первую попавшуюся лекцию Гордона Ньюфелда, лекцию Института или эфир Ольги Писарик, и уже через 2-3 минуты начинаю дышать.

Меня успокаивает напоминание, что чувство вины — это совершенно нормально для родителя. И что тревожность у ребенка — это естественно, да и импульсивность тоже. Что это просто незрелость. И я снова представляю, как будто у неё на лбу висит наклейка
«маленький, незрелый ребенок». И да, у чувствительных детей это возраст минус 3 года. Поэтому ей не 8, а в лучшем случае 5. (И это точно, эмоциональные реакции 4-5 летнего ребенка).

И эта нападка на брата — просто токсичная фрустрация. И вот я уже могу уйти из микро в макро и спросить саму себя: «Что же сейчас её так фрустрировало? Ведь это не она. В ней бушуют эмоции. Спокойно, дышим. Здесь взрослая — это я, не она. А ну-ка, альфа-мама, просыпайся, ты нужна!»

В последние несколько недель снова падение. И конкретное. Она себя ужасно ведёт, я выхожу из себя, кричу, пытаюсь наказать, у меня это не получается, она злится ещё больше, и вот так крутимся мы по невыносимому для меня кругу.

И я уже знаю, что когда я начинаю злиться, она начинает чувствовать разделение и тревожится ещё больше. Тревожность заряжает её фрустрацию и увеличивает до несусветных размеров, пока её не лопнет кто-нибудь из нас…

И вот сегодня утром снова: «Не хочу в летний лагерь, не пойду, и ты за меня не решаешь! Я решаю, и я не пойду!» Уже знаю, что это мой триггер, и дышу, вспоминаю заметочку «незрелый ребёнок» и снова дышу. А ещё вспоминаю первую лекцию из курса
«Альфа-дети». Она так созвучна моим мыслям.

Многие из нас потерялись в современном родительстве. Из патриархата/ матриархата мы ушли в демократичные отношения с детьми, но в демократичных отношениях никто никого не слушается. Обсуждают, договариваются… А если дети не слушаются и пытаются вести переговоры, это превращается в постоянные дебаты. Насчёт всего. И я тоже туда попала.

Очень хотела уйти от папиного «я сказал, значит так и будет!», но именно с ней выборы, обсуждения привели нас совсем не туда, куда я хотела. Она пытается вести и управлять. Но она ещё слишком мала, и это повышает её тревожность. Вот и тревожный ребёнок. Потому что занял позицию альфы, а она ей не под силу.

В общем, говорю спокойным голосом, что понимаю её «не хочется», но ничего не поделаешь, нужно идти. Проговариваю, что будем делать потом. У неё сегодня выступление, она танцует. Ей тревожно. Я её понимаю. Но не вести не могу. Нужно уехать. Она кричит. Старшая спит, малыш пугается. Беру его на руки и уношу со словами, что я иду готовить ей еду и помогу потом одеться. Пока дохожу до кухни, слышу — тишина.

Возвращаюсь — подложила подушки, накрыла одеялом, как будто спит. Но ее в комнате нет. Вспоминаю про игру и как она важна для выпуска фрустрации. Поражаюсь ее умению находить самой то, о чем я потом читаю в статьях и слушаю на лекциях. Иду в свою комнату. Спряталась у меня под одеялом. «Где же Элиана, я думала, она спит…пропала, кто ее видел?!» Она смеётся, я её щекочу, и всё, накал спал. «Мама, сделай мне с собой еду в новой коробочке, хорошо?» И я снова благодарю за свои знания Гордона Ньюфелда.

Как же это тяжело и просто одновременно. Тяжело вовремя вспомнить, потому что это ещё не родной язык. Он ещё недостаточно глубоко. Поэтому в нужный момент нередко вылезает старое. Попытка перевоспитать. Но это не работает, и я это знаю. Проверено.

Мы уже не в том времени, когда наказывали, ставя в угол на горох. Но получается, мы остались с воспитательными методами вроде
«не получишь телефон или не пойдём в кино», что только углубляет фрустрацию. Я вижу, как она ещё больше накаляется.

Как только я говорю «ах таааак…», фрустрация начинает зашкаливать, а Элиана — кричать ещё громче. Замкнутый круг. И то, что может помочь лично мне — это напоминание. Вспомнить новый язык. Язык альфа-мамы. Я здесь. Я с тобой. Ты расстроена. Всё пошло не так, как хотелось. Такое бывает.

А вот следующий этап пока очень тяжёлый для меня. Помочь ей выпустить фрустрацию. Сегодня она сама превратила это в игру. Видимо, нужно брать это направление. Я не очень игривый человек. Особенно когда злюсь сама. Но помогать-то ей нужно. Есть чему учиться.

Рая Вайнштейн

Фото: photogenica.ru

Сообщение Возвращение альфа-мамы появились сначала на Заботливая Альфа.

Если ребёнку постоянно мешают бирки, а швы раздражают до такой степени, что приходится выворачивать одежду наизнанку, если шум туалетов с автоматическим смывом в торговом центре доводит его до слез, то, скорее всего, вы растите ребенка с повышенной чувствительностью.

Такие дети почти всегда эмоционально перевозбуждены, так как они более восприимчивы к окружающей среде и, соответственно, все что угодно может расстроить их или вызвать беспокойство. Если у вас дома живет такой ребенок, вы, вероятно, понимаете, что я имею в виду!

Большинство из нас отфильтровывают 95% поступающей информации, что позволяет нам сосредотачиваться на том, что действительно актуально. 

Дети с повышенной чувствительностью постоянно находятся под атакой сенсорной информации и испытывают сильнейшую перегрузку, так как не способны отфильтровать подобный объём поступающих сигналов. Это может затруднить наши попытки завладеть их вниманием, ведь мы — это лишь малая часть того шума, который они слышат.

Представьте, что в вашей электронной почте 500 входящих писем и из них только 3 письма являются важными, но они не отличаются от остальных 497 писем и могут быть легко пропущены системой фильтрации. Чувствительные дети либо не могут отфильтровать ненужные внешние стимулы и «шум», либо обладают бОльшей способностью считывать и реагировать на все, что их окружает.

К сожалению, повышенная чувствительность не проходит с возрастом, но мы можем помочь таким детям найти способы адаптироваться к ней и научиться с ней справляться.  

Чувствительные дети требуют особого внимания и бесконечного терпения от родителей, ведь они острее реагируют на окружающий мир, чаще подвержены интенсивным переживаниям и бурным эмоциональным всплескам и, как правило, взрослеют немного позже, чем их беззаботные сверстники. Чем выше чувствительность, тем более адаптивными они должны бы быть.

Испытанием для родителей чувствительных детей является то, что из-за большей чувствительности таких детей легче задеть, обидеть, нанести душевные раны. Чем большую эмоциональную уязвимость чувствует ребенок, тем выше вероятность того, что он будет защищаться от уязвимых чувств, необходимых для процесса адаптации. По этой причине нам необходимо помочь им развить психологическую устойчивость, соответствующую их чувствительности.

Мы также должны быть более внимательными к их потребности в надежных и безопасных отношениях, тем самым смягчать защиты и способствовать зарождающимся процессам взросления.

Зачастую такие дети испытывают сильнейшее давление со стороны окружающего мира, который требует от них вписаться, быть «нормальными» и функционировать, как все остальные. Они нуждаются в нашей поддержке и понимании, потому что и так испытывают сложности в проживании своих сильных эмоций, не говоря о том, когда их стыдят или наказывают за них.

«Ты слишком шумный, слишком трудный, слишком нетерпеливый, слишком чувствительный», — говорим мы. Однако их интенсивные эмоции — это не «выбор», они просто случаются с ними, и часто уязвимости их переживаний уже и так достаточно для того, чтобы заставить мозг защищаться.

Застрявшего в психологических защитах ребенка очень сложно растить и обучать. Гордон Ньюфелд, психолог развития, говорит: «На самом деле, этим детям нужно наше сострадание по поводу того, каково это — жить в их шкуре, а не наши попытки втиснуть их в рамки нормы».

Нам необходимо брать на себя ведущую и ответственную роль в заботе о детях с повышенной чувствительностью, поскольку они склонны избегать слишком уязвимой для них зависимости от кого-либо и будут стремиться командовать домочадцами, родителями или одноклассниками и контролировать их.

У чувствительных малышей также больше шансов вырасти избалованными. Это происходит не потому, что они расстраиваются и впадают в истерику, когда мы говорим им «нет», а потому, что мы не терпеливы к их огорчению. Более того, среди родителей существует распространенная тенденция избегать слова «нет», так как им известно, что это непременно повлечет за собой бурную эмоциональную реакцию их ребенка. То есть, мы портим адаптационный процесс не из-за того, что слишком сильно любим их, а из-за того, что не терпимы к их слезам и потребности горевать. Мы должны ограждать ребенка от слишком интенсивного воздействия окружающей среды, но не от разочарования, которое порождает психологическую устойчивость.

Мы можем сделать одну важную вещь — защитить их от ошеломляющих переживаний и чрезмерной стимуляции. Родителям нужно сократить время, которое дети проводят у экранов, притормозить посещение внеклассных занятий и бесконечных встреч со сверстниками и вместо этого предоставить больше возможностей для выражения своих эмоций в творчестве, созидании, рисовании, ведении дневника, а также оставить место и для простого безделья.

Чувствительные дети часто созревают позже своих сверстников, у них дольше развивается способность контролировать свои импульсы, чем у большинства детей. Их необузданные и интенсивные эмоции сложнее смешать и уравновесить. Из-за склонности к «громкому» эмоциональному выражению их легко посчитать детьми с проблемами поведенческого характера. Несмотря на то, что пребывание в классе может стать для них чрезмерно возбуждающим из-за шума, такие дети часто обладают высокими умственными способностями и даже одарённостью.

Чувствительный ребенок может быть либо перегружен и сломлен своим эмоциональным опытом, либо, благодаря мягкому сердцу и чуткому руководству заботливого взрослого, этот опыт поможет ему преобразиться. В идеале, нам бы хотелось, чтобы трудности чувствительности были лишь этапом взросления, а не оказывались недостатком, к которому приходится искать подход всю жизнь. Если мы сможем обеспечить нашим детям состояние покоя и безопасности в отношениях, защитить процессы созревания, то нам удастся помочь им расцвести в прекрасных детей, наполненных собственным потенциалом.

Хезер Фергюсон

Перевод Евгении Эстрин

Редактура Надежды Шестаковой

Источник: https://heatherfergusonconsulting.com/parenting-the-sensitive-child/

Фото: photogenica.ru

Дорогие читатели, в продолжение темы еще несколько статей для вас.

Сообщение Забота о ребенке с повышенной чувствительностью появились сначала на Заботливая Альфа.

В сказке Г. Х. Андерсена «Принцесса на горошине» спящая героиня была настолько чувствительной, что ощутила горошину «через двадцать тюфяков и двадцать перин из гагачьего пуха». Это может показаться кому-то неправдоподобным, чем-то, что бывает только в сказках, — но не родителям высокочувствительных детей.

Родители таких детей без сомнений узнают эту способность к обостренному сенсорному восприятию окружающего мира через осязание, вкус, запах, зрение или слух. Эти дети ощущают мир более интенсивно: этикетки на одежде или звук слива в туалете могут быть для них настоящей мукой, они могут предпочитать ходить на цыпочках и обладать остротой обоняния как у хорошего ресторанного критика.

Современные исследования показали, что каждый пятый ребёнок (или 15-20%) является чувствительным, и к такому же типу может относиться хотя бы один из его родителей [1].

Чувствительность несет в себе как много преимуществ, включая природную сообразительность, так и определенные сложности. Высокочувствительные дети могут легко перевозбуждаться, потому что стимуляция внешней среды быстро их перегружает. Например, один четырехлетка постоянно подбегал к двери и пытался ускользнуть с уроков музыки, в то время как другие дети с радостью там находились, и его мама не могла понять причину этого.

Высокая чувствительность также предполагает сложности в формировании привязанности и глубокой связи с другими людьми. Такие дети не относятся снисходительно к «чужой глупости» и часто видят людей насквозь, не желая доверять всем подряд. Хотя это делает их более настороженными по отношению к людям и внимательными наблюдателями, однако при этом они будут следовать только за теми, на кого можно положиться и с кем можно чувствовать себя уверенно.

Для взрослого хорошая новость заключается в том, что если чувствительный ребенок доверил вам свое сердце, то можно не сомневаться — вы и есть ответ на потребность ребенка в контакте, близости, и вы точно сможете его вести и направлять.

Что затрудняет формирование привязанности?

Мы часто воспринимаем как должное, что в появлении глубокой связи с другими людьми есть некая уязвимость. Привязанность открывает двери для разделения. Разделение с любимыми людьми и вещами будут вызовом для каждого, а особенно для чувствительных детей.

Как только мы становимся неравнодушны к чему-то, появляется риск потерять это. Тот, к кому мы привязываемся, получает власть ранить нас или отказать в приглашении к контакту. Отношения с другим человеком подразумевают вероятность однажды испытать боль в силу уязвимости нашего зависимого положения.  

1. Чувствительные дети более склонны сопротивляться контакту и близости

Некоторые чувствительные дети сопротивляются привязанности к людям или вещам из-за уязвимости. Один мальчик после смерти своего хомяка признался маме, что не сможет полюбить нового питомца, потому что он тоже когда-нибудь умрет.

Некоторые чувствительные дети действительно осознают, что если они привяжутся, то однажды могут испытать боль. Кроме этого они не переносят, когда их принуждают, и, ощущая переизбыток давления, могут всеми силами избегать тех, кто слишком настаивает на общении.

Часто их чувства медленнее оттаивают, и если взрослым не хватает терпения или понимания, что чувствительным детям нужно больше времени, то им будет сложнее развивать крепкую связь с такими детьми.

2. Сенсорная перегрузка создает переизбыток стимуляции

Некоторые высокочувствительные дети могут ощущать избыток стимулов, поступающих от органов чувств, что несет в себе две проблемы. Первая заключается в том, что взрослому приходится соперничать с другими раздражителями за внимание ребенка, и это усложняет его задачи. Вторая – переизбыток сенсорной стимуляции может спровоцировать защиты в мозге ребенка для того, чтобы не воспринимать или уменьшить эмоциональную информацию в зависимости от ситуации [2].

Взрослым в этом случае становится сложнее завладевать его вниманием и пробираться сквозь защиты. Чувствовать щедрое приглашение к отношениям – вот что нужно каждому ребенку, однако, если его мир чересчур шумный, то взрослым бывает сложно пробиться. Уменьшение стимуляции и конкурирующих раздражителей поможет взрослым и чувствительным детям создавать крепкие взаимоотношения.

3. Чувствительные дети более склонны брать на себя лидирующую роль в отношениях.

Привязанность между родителем и ребенком должна быть иерархической, и это возможно, если взрослый сможет по-настоящему пригласить ребенка отдыхать в своей заботе. Такие отношения позволят ребенку принимать как должное, что на родителей можно всегда положиться, что они могут считывать их потребности и брать ведущую роль в выборе направления при необходимости.

Зависеть от чьей-то заботы – это наиболее уязвимая позиция в отношениях, а эмоционально более безопасной является позиция дающего заботу. В результате чувствительные дети в отношениях со своими взрослыми более склонны занимать позицию ведущего. Они могут много командовать или быть требовательными, указывать своим родителям, как о них заботиться.

Когда такое происходит, дети не отдыхают в отношениях и вынуждены прилагать усилия для получения заботы. Это может создать множество проблем, включая повышение тревожности и фрустрации. Подробнее об альфа-детях вы можете почитать в этой статье.

Три стратегии для формирования надежной привязанности с чувствительным ребенком

1. Активируйте инстинкты привязанности. Если взрослый хочет крепких отношений с чувствительным ребенком, ему следует не перегружать его, быть терпеливым и способным ждать момента, когда ребенок будет восприимчив. Для активации инстинктов привязанности у чувствительного ребенка вам нужно задействовать его зрение или слух, может быть, дождаться улыбки, найти что-то похожее между вами, например, что вы тоже любите играть в лего.

Регулярное установление контакта помогает сделать отношения более глубокими. Такой «танец» призван активировать инстинкты привязанности у ребенка и дать ему приглашение к отношениям.

2. Сватовство. Взрослому, к которому привязан чувствительный ребенок, важно первым представить незнакомца и показать его как «дружественное лицо». Чувствительный ребенок последует указаниям и подсказкам от людей, к которым привязан, так что он естественным образом воспримет их одобрение новых отношений.

Например, если доктор хочет, чтобы чувствительный ребенок что-то выполнил, то будет лучше не давать ему указания напрямую, а действовать через его взрослого. В школе важно сосватать ребенку его нового учителя, отмечая их общие интересы и доверие к нему родителей.   

3. Берите на себя ведущую роль и давайте приглашение быть в зависимой позиции. Чувствительный ребенок будет покоиться в заботе людей, которые понимают его нужды и щедро их удовлетворяют. Когда взрослый неизменно предстает как человек, на которого можно положиться, который всегда доступен и знает, как помочь ребенку, то это подпитывает близкие отношения. Когда взрослый помогает ребенку пройти через сильные эмоции, ограждает и защищает его в моменты перенапряжения, то это тоже помогает укреплять отношения.

Привязанность – это самая важная потребность человека, но для чувствительного ребенка она может оказаться уязвимой территорией, потому что открывает двери для разделения. Нам стоит быть терпеливыми в своей заботе о ребенке и давать ему щедрое приглашение. Такие отношения принципиально важны для чувствительных детей, потому что именно в них они смогут укрыться от мира, который часто перегружает их чувства.

1. Boyce, T. (2014). Orchid children and the science of kindness. Dalai Lama Centre for Peace and Education, Vancouver, BC. 
2. Neufeld, G. (2013). Level I Intensive: Making Sense of Kids. Neufeld Institute Vancouver, BC, Canada.
3. Ellis, B.J., Boyce, W. T. (2005). Biologial sensitivity to context: Empirical explorations of   an evolutionaly-developmental theory. Development and     Psychopathology. V. 17,(2), pp. 303-328.

Дебора Макнамара, доктор наук, преподаватель Института Ньюфелда, практикующий психолог, автор книги «Покой, игра, развитие»

Перевод Елены Жевлаковой

Редактура Надежды Шестаковой

Источник: http://macnamara.ca/portfolio/why-attachment-can-be-challenging-with-sensitive-kids/

Фото: photogenica.ru

Дорогие читатели, в продолжение темы еще несколько статей о высокой чувствительности.

Сообщение Почему возникают сложности в привязанности с чувствительными детьми появились сначала на Заботливая Альфа.

Почему отношения с детьми – это так сложно? Неужели недостаточно просто любить? Как показывает практика – нет: одной любви в отношениях мало.

Какие же камни и пороги встречаются в реке чувств и эмоций родительства? Во-первых, это уровень чувствительности ребенка. Легко любить и заботиться о милом малыше, который с рождения более-менее спокоен, которого где положил, там и взял. Но что, если ребёнок очень чувствительный и вывести его из равновесия может любая деталь, вплоть до перемены места источника света?

Сначала это долгий громкий и частый плач. Постоянные руки. Ребенок подрастает, но ситуация не меняется. Только носить становится все тяжелее. Невозможно куда-то отойти, спокойно сделать элементарные дела. Конечно же, все это невероятно фрустрирует и провоцирует резкие реакции.

Так как ребенок чувствительный, то наш где-то грубый ответ, где-то не моментальная реакция на плач только усугубляют ситуацию. Все это превращается в снежный ком, который только нарастает.

Что здесь можно сделать? Выплакивать тщетность, много тщетности – нашей собственной. Организовать максимальную помощь со стороны, которую только можно получить. Вспоминать про какие-то маленькие наполняющие радости для себя, которые можно получить мимолетно и даже с висящим ребенком.

Для меня это: хороший кофе, музыка, полюбоваться на листья деревьев, поиграть с собакой, перекинуться хотя бы парой слов с подругой по месенжеру.

Еще раз тщетность.⠀

Второе – это выражение эмоций. Вот здесь спотыкаемся все мы. Уже ребенок до года может выражать свое недовольство способом, который доводит нас до белого каления. А если, к примеру, слезы не принимали в нашем собственном детстве? К слезам, плачу, крикам нет толерантности. Отсюда появляются наши реакции, которые блокируют выражение детских эмоций, сталкивают с разделением, подливают масла в огонь тех эмоций, которые уже лежали в корне проблемного поведения.

Решение в том, чтобы понять важность эмоций и их выражения. «Да, я понимаю, но сделать с собой ничего не могу» – ситуация частая. Здесь в помощь работа над собой, личная терапия, поддержка единомышленников (добро пожаловать в сообщество «Заботливая альфа» в Фейсбук).

Дальше у ребенка появляются свои желания, устремления. Все больше проявляется потребность во втором важном приглашении, которое мы даем детям – приглашении быть самими собой. Нам не всегда может нравиться то, куда направлен интерес, руки и ноги ребёнка. Процесс контроля этих устремлений не всегда проходит экологично. И снова мы сталкиваем с разделением, блокируем выражение эмоций и добавляем тех эмоций, которые лежат в корне проблемного поведения.

Решение: учить матчасть. О том, как регулировать поведение детей без вреда для отношений и развития, написано много статей как на сайте «Заботливая альфа», так и в личных блогах преподавателей института. У Ньюфелда есть целый курс «Дисциплина без нарушения отношений».⠀

Кроме того, наши реакции на поведение детей также во многом зависят от архетипичных установок, которые пришли из нашего собственного детства. С этим тоже можно работать.⠀

Можно еще добавлять и добавлять пункты в этот список. Но, как видите, любви в чистом виде не существует. Это такой коктейль, в составе которого есть принятие, забота, ответственность и много-много тщетности.

Наши отношения многогранны. И не только с детьми. Людей без проблем и ошибок в отношениях не бывает. Но, как говорит Ньюфелд: «Хорошая новость в том, что работать над отношениями никогда не поздно».

Анна Горулько

Источник: https://www.instagram.com/puzzle_razvitya/

Фото: photogenica.ru

Дорогие читатели, вот ещё несколько статей для вас о лабиринте родительства.

Сообщение Почему отношения с детьми – это так сложно? появились сначала на Заботливая Альфа.

Конечно, во многих случаях детям ставят верный диагноз. Более того, при некоторых состояниях, таких как, например, расстройство аутистического спектра, есть неоспоримые неврологические симптомы. При этом следует отметить, что ошибочный диагноз в большинстве случаев можно предотвратить, если мы информированы о травме.

Родители и учителя могут недоумевать, почему поведение ребенка отличается от поведения других детей. Иногда они испытывают облегчение, когда ребёнку ставят диагноз. В других же случаях появляется чувство неуверенности, родительская интуиция подсказывает, что, возможно, есть ошибка в диагнозе, да и дело совсем не в нем. 

Зачастую интуиция их не подводит, так как корни лежат в болезненном опыте травм и потерь, которые буквально питают сложное и проблемное поведение и провоцируют трудности в коммуникации. 

Эти болезненные переживания могут привести к симптомам, схожим с некоторыми симптомами наиболее распространенных детских диагнозов.

Опасение вызывает то, что после диагностирования ребенка родители перестают искать объяснение его поведению, а травмирующие обстоятельства в жизни ребенка, которые могут запускать подобное поведение и провоцировать проблемы в отношениях, остаются незамеченными. Напротив, в школах, сообществах и профессиональных практиках, осведомлённых о последствиях травмы, всегда задают два вопроса: не только «Почему он так себя ведет?», но и «Что с ним произошло?». Во многих случаях, когда был поставлен ошибочный диагноз, второй вопрос объясняет первый.

Когда мы замечаем травму в жизни ребенка, его поведение, ассоциирующееся с синдромом дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ) или расстройством аутистического спектра (РАС), становится понятным и объяснимым. Это связано с тем, что поведение ребенка обусловлено психологическими защитами как способом справиться с последствиями травмы. Они возникают тогда, когда рядом не было взрослого, который помог бы в проживании болезненного опыта.

Зачастую и специалисты по работе с детьми, и сами дети не видят связи между травмирующими событиями в их жизни (например, развод родителей, домашнее насилие, родители с зависимостями) и симптомами, которые у них проявляются.

Но травма продолжает жить в симптомах, которые будут преобладать до тех пор, пока ребенку не помогут проработать случившееся с эмоционально доступным взрослым. Если не учитывать историю жизни ребёнка, такие симптомы слишком легко могут привести к ошибочной постановке диагноза СДВГ или РАС.

На самом деле, если ребёнок не имеет возможности рассказать о своей жизни и быть услышанным, это создает угрозу его здоровью и безопасности. Отсутствие помощи в том, чтобы разобраться, что произошло, по сути, равносильно пренебрежению и отсутствию заботы о ребёнке. Дело в том, что ребенок вкладывает в эти болезненные жизненные события определенный смысл, который, как правило, подразумевает его вину в происходящем. «Папа бил меня каждый день, потому что я плохо себя вёл. Я это заслужил».

Таким образом, травма продолжает разыгрываться каждый день в сознании, поведении и симптомах. А взрослые  навешивают ярлыки диагнозов вместо помощи. Это провал в обеспечении жизненно важной потребности ребенка в безопасности.

Потребность в безопасности не ограничивается лишь физической безопасностью, душевное здоровье не менее важно. Меры защиты должны учитывать психическое здоровье, иначе мы не сможем защитить детей от последствий неправильной диагностики и последующего неэффективного лечения.

Прежде чем поставить какой-либо диагноз и назначить лекарства, мы должны убедиться, что выслушали историю жизни ребенка, чтобы исключить влияние травмы. Не проанализировав эту информацию, мы рискуем нанести психологический и, возможно, неврологический вред, назначив ребенку лекарства от состояния, которого у него на самом деле нет.

Например, лекарственная терапия ребенка, не имеющего СДВГ, является серьезным нарушением здоровья и безопасности. К распространенным побочным эффектам препаратов, назначаемых при СДВГ (метилфенидат и другие психостимуляторы), на развивающийся мозг относятся замедление роста, проблемы со сном и питанием, а также снижение плотности костей, что может привести к остеопорозу в более старшем возрасте (Ежегодное собрание Американской академии ортопедических хирургов, 2016 г.).

Любое фармакологическое вмешательство может быть лишь грубым инструментом по сравнению с «утонченной симфонией» химических веществ мозга, высвобождающихся в результате положительных взаимодействий с другим человеком. Например, было установлено, что игры на привязанность так же эффективны, как и низкие дозы метилфенидата, а риск повреждения мозга при этом отсутствует (Panksepp и др., 2003).

Как часто ставится ошибочный диагноз?

Обычно мы надеемся, что ошибка в диагностике – редкое явление. Но, к сожалению, это не так. Исследование неблагоприятного детского опыта в США, в котором приняли участие 17 000 человек, показало, что, если ребенок пережил несколько неблагоприятных эпизодов, у него высокие шансы получить диагноз СДВГ, расстройства поведения или РАС (Anda и др., 2005).

Возьмем, к примеру, 8-летнюю Мэри. Её жизненный опыт полон болезненных переживаний: её наказывали побоями, она жила с матерью-алкоголичкой и отцом, страдающим от тревожности и депрессии. Мэри также была свидетелем домашнего насилия. По шкале неблагоприятного детского опыта у нее шесть баллов.

С увеличением количества травмирующих событий растёт и вероятность того, что ребенку или подростку будет поставлен психиатрический диагноз. Согласно другому исследованию, сотрудники школы выявили 100 детей с предварительным диагнозом СДВГ. Исследование показало, что только троим из них был поставлен правильный диагноз (ни у одного из троих не было случаев неблагоприятного детского опыта), остальные же получили многочисленные психологические травмы (acestoohigh.com/2014/Burke Harris, 2017).

Симптоматика СДВГ и некоторых других распространенных детских диагнозов очень похожа на симптомы травмы и потери в детстве: ажитация (возбуждение), проблемы с концентрацией и гиперактивность.

Исследования показывают, что у травмированных детей уровень возбуждения в ключевой системе распознавания угрозы в мозге (мозжечковой миндалине) столь же высок, как и у солдат, возвращающихся из зоны боевых действий (McCrory и др., 2011 г.). Это может приводить к тому, что дети становятся гиперактивными, они все время начеку и не могут сконцентрироваться на учебе. Из-за психологического стресса, сказывающегося на поведении, некоторых из них раз за разом отчисляли из школ (Ford и др., 2018 г.).

Исключение травмированных детей из-за их проблемного поведения без выяснения обстоятельств – это огромная несостоятельность человеческого сочувствия. И нам известно, что когда мы всё же спрашиваем, что произошло, когда обнаруживаем высокий балл по шкале неблагоприятного детского опыта, а затем предоставляем эмоционально доступного взрослого, который помогает ребёнку отгоревать, проработать и разобраться в произошедшем, – тогда симптомы облегчаются. Есть масса доказательств, существует огромное количество исследований, которые подтверждают важность так называемого “социального буфера” и “защитных факторов” для психики ребенка  (Гуннар, 2017 г.).

Пример диагноза СДВГ и трагедия «не услышанной истории»

8-летний Бен хорошо учился в школе, у него были прекрасные отношения с родителями. Однажды родители развелись. Поведение Бена ухудшилось. Он стал очень агрессивным по отношению к своей матери. Стал получать низкие оценки, учителя Бена жаловались на проблемы с концентрацией внимания, излишним возбуждением и невозможностью усидеть на месте. 

Бена показали врачу, врач поставил диагноз СДВГ и прописал Риталин на первом же приеме (75% детей, у которых нашли СДВГ или оппозиционное вызывающее расстройство, назначают лекарства при первом же посещении врача). Лекарства не помогли, поэтому мама начала водить его на сеансы коррекции поведения, которые также не сработали. Отношения между Беном и его матерью ухудшились настолько, что она обратилась в социальную службу, и Бена забрали в интернат.

Отчасти это трагедия не услышанной истории.

Ни на одном из этапов никто не спрашивал Бена, каково ему было, когда развелись родители. К тому же никто не потрудился углубиться в исследования по нейробиологии. Если бы эта работа была проведена, то обнаружилось бы исследование, согласно которому дети с ненадёжной привязанностью не способны без посторонней помощи справиться с травмами и потерями и в результате становятся агрессивными (Chester и др., 2013 г.).

Это часть нейрохимической реакции на горе, которая значительно повышает уровень ацетилхолина и одновременно снижает уровень опиоидов, что приводит к агрессии. Когда ребенку помогают оплакивать, успокаивают и утешают его, уровень ацетилхолина возвращается к базовому, а опиоиды (нейрохимикаты, нейтрализующие агрессию) вновь активизируются. После этого у ребенка больше нет проблем с гневом.

Слишком часто такая помощь недоступна. В сериалах о школе «Обучение. Кардифф», «Обучение. Эссекс», «Обучение. Йоркшир» и т.д. показано множество примеров того, какими разрушительными становятся действия ребенка, страдающего от потери. Требуется огромный труд, чтобы справиться с их сложным поведением, в то время как истории этих детей так и остаются неуслышанными.

Иначе говоря, никто не садится и не спрашивает у ребенка напрямую, что он чувствует по поводу утраты, и не помогает ему скорбеть и проживать это.

Другим же детям с диагнозом СДВГ просто нужно больше времени, чтобы повзрослеть. Исследования показывают, что дети младшего возраста с менее развитыми лобными долями чаще получают этот диагноз: «Если ребенок ведет себя плохо, если он невнимателен, если он не может сидеть спокойно, то, возможно, просто дело в том, что ему всего пять лет, а остальным детям – шесть. Разница между пятилетним и шестилетним ребёнком велика, и учителя и врачи должны принимать это во внимание при диагностировании СДВГ» (Elder 2010).

Пример ребенка с диагнозом расстройства аутистического спектра (РАС) и предотвращением ошибки благодаря тому, что история ребенка была услышана

В одном исследовании проанализировали и сравнили работу 47000 областей мозга у детей с диагнозом РАС и без него и обнаружили, что при РАС наблюдается снижение корковых функциональных связей в областях, связанных с моделью психического (т.е. заинтересованностью в других людях и способностью представлять чужие чувства и мысли), c эмоциональной и социальной обработкой и с самосознанием (Cheng W и др., 2015).

Одиннадцатилетний Себ – приёмный ребёнок, семь раз переезжавший из одной семьи в другую после того, как его биологических родителей лишили родительских прав из-за жестокого обращения. Себу поставили диагноз РАС по следующим причинам.

Как и у многих детей с расстройством аутистического спектра, у Себа была потребность в упорядоченности, однотипности и повторяемости действий. Он испытывал огромную тревогу при любых изменениях. Дорога в школу давалась ему с большим трудом, и он часто проговаривал каждый шаг: «Я дойду пешком до перекрестка, потом перейду дорогу, потом сяду в автобус». Такое излишнее внимание к деталям и высокий уровень тревоги – распространённый признак РАС. Но это также характерная черта детей с травмирующим прошлым.

При такой нестабильности в домашней жизни их тревога при переменах и потребность в упорядоченности вполне понятна. Себу также сложно давалась социальная коммуникация; он избегал зрительного контакта, у него было каменное безэмоциональное лицо, и он никогда не улыбался. Он не проявлял интереса к тому, что думают или чувствуют другие люди.

Но все вышеперечисленное также является общей чертой травмированных детей. Себ не мог проявить эмпатию, что опять-таки является признаком РАС, но это также признак травмы в процессе развития: не из-за неврологической проблемы (как в случае с аутизмом), а потому что боль заставила Себа дистанцироваться от своих собственных чувств и от чувств других людей.

Себ начал проходить терапию у психолога (назовём её Марта), которая была заинтересованным и внимательным слушателем. Она усомнилась в диагнозе, так как Себ умел отлично врать, что не характерно для детей с расстройством аутистического спектра из-за неумения строить модель сознания другого человека. Во-вторых, он был способен изображать болезненные жизненные переживания символически, используя рисунки и метафоры.

Дети с истинным РАС испытывают трудности при работе с изображениями и метафорами и как правило живут в буквальном мире. А Себ был проницателен и понимал, что именно разжигает жестокость его родителей. Со временем он начал проявлять интерес к Марте и задавать вопросы о ее жизни. Он также продемонстрировал хорошие навыки общения. Таким образом, Марта поняла, что у него нет проблем с моделью психического или с социальной и эмоциональной обработкой. Во время терапии Себ проживал свой болезненный жизненный опыт, горевал о травмах, и в конце концов его состояние полностью наладилось.

У многих детей нет возможности рассказать свою историю, часто потому, что окружающие не проявляют заинтересованности и не понимают, насколько важно это знать. Таким образом эти дети остаются неуслышанными.

Давайте же изменим это и добьёмся, чтобы до постановки диагноза обязательно проводилась беседа об обстоятельствах жизни!

Марго Сандерленд,
детский психолог, психотерапевт, нейробиолог, доктор наук

Директор по обучению и подготовке кадров Центра психического здоровья детей и содиректор Сообщества информированных о травме школ Великобритании

Перевод Анны Искусных

Редактура Надежды Шестаковой

Источник: https://www.openaccessgovernment.org/be-trauma-informed/58155/

Фото: photogenica.ru

Дорогие читатели, мы хотим поделиться с вами еще несколькими статьями на эту тему.

Сообщение Детская диагностика: почему важно знать о травме появились сначала на Заботливая Альфа.

Это вторая часть статьи о высокочувствительных и гиперчувствительных детях. В первой части были описаны особенности работы мозга таких детей и проблемы с привязанностью. В этой части мы рассмотрим такие важные аспекты, как адаптация и агрессия. Также узнаем, каков ответ Природы на нужды ребенка с повышенной чувствительностью.

Адаптация и агрессия у детей с повышенной чувствительностью

В жизни каждого из нас есть много того, что идет вразрез с нашими мечтами, желаниями, представлениями. Невозможно пройти по дороге жизни без потерь и разочарований. И Природа позаботилась о том, чтобы мы смогли пережить даже самые тяжелые события, устоять, жить дальше. Она одарила нас способностью к адаптации, позволяющей нашему мозгу принять все то, что не работает, что не случилось или пошло не так, как хотелось бы. Наш мозг поразительно адаптивен. И это, в том числе, позволяет ему находить обходные пути для компенсации неврологической дисфункции – гиперчувствительности.

У детей с повышенной чувствительностью гораздо большая потребность в адаптации, потому что в их жизни слишком много того, что идет не так. Процесс адаптации – эмоциональный процесс, который меняет нас, когда мы не можем изменить то, что для нас не работает. Это не выбор, не результат научения, не приобретенный навык. Процесс адаптации может случиться, только когда мы почувствовали тщетность своих попыток изменить то, что изменить невозможно. Для чувствительных детей слишком мала вероятность того, что этот процесс будет запущен без помощи извне. Им нужно помочь найти свои слезы печали и грусти – слезы тщетности, которые и приведут их к адаптации. Но проблема как раз в том, что эти дети наименее способны к таким чувствам.

Каковы тщетности ребенка с повышенной чувствительностью? Вот они:

• иметь работающую  систему регулирования сенсорной информации (или хорошо работающую для ВЧ),
• снизить интенсивность внешнего мира (с каждым годом на нас обрушивается все больше информации, внешнего шума. Реклама, круглосуточное движение транспорта, запахи, люди. Если бы эти дети жили в более подходящих условиях, то, возможно, у многих из них мы бы и не заметили их чувствительности.),
• регулировать интенсивность эмоций,
• избегать насмешек,
• все время добиваться своего,
• избегать разочарований.

Невозможно «починить» систему регулирования сенсорной информации или заставить работать ее исправно, отменить повышенную чувствительность. Но можно и нужно помочь этим детям запустить процесс адаптации.

В каждом человеке заложен потенциал стать адаптивным существом.  Всем детям нужно найти свою печаль, свое разочарование, им нужно почувствовать тщетность своих попыток изменить то, что изменить невозможно. И найти свои слезы печали и грусти – слезы тщетности, которые и приведут их к адаптации – одному из главных процессов, отвечающих за психологическую устойчивость, истинную зрелость. Но проблема как раз в том, что дети с повышенной чувствительностью, особенно гиперчувствительные, наименее способны к таким чувствам.

И особенно сложно это одаренным детьми. Они готовы снова и снова искать пути, чтобы заставить работать то, что не работает. Они не сдаются на наши предложения и уговоры. Они чрезвычайно настойчивы и изобретательны в попытках добиться изменений. И они невероятно одарены в избегании тщетности, слез и грусти. А если даже это случается, то удержать их в проживании этих чувств становится не менее сложной задачей.

Когда мы сталкиваемся с чем-то, что не работает, нам нужно почувствовать это. Почувствовать ограничения, границы, предельность, что есть вещи вне нашего контроля, например, решения других людей. Нам нужно почувствовать это, чтобы случилась адаптация.

И если каждому ребенку нужен взрослый, который поведет его по дороге слез и адаптации, то детям с повышенной чувствительностью он необходим многократно! Под «плакать» мы обычно подразумеваем слезы. Но это могут быть и слезы, которые не видны, которые сдержали, это может быть грустный вздох. Это может быть бесслезный синдром (в случае классического аутизма, например), но это не значит, что процесс адаптации невозможен.

В фильме «Меня зовут Кхан» главный герой – человек с синдромом Аспергера – говорит о своем старшем брате: «Закиру очень повезло – он умел плакать».

Но для того чтобы помочь детям с повышенной чувствительностью прочувствовать тщетность, нам самим нужно принять многое в своей жизни, когда в ней появляется такой ребенок.

Тщетности родителя ребенка с повышенной чувствительностью:

• не о таком ребенке я мечтал,
• я представлял себе другую жизнь,
• моя реальность с ребенком далека от моих мечтаний,
• это совсем не то будущее, которое мне виделось, 
• почему это случилось со мной?!!
• я не справлюсь. 

Сами взрослые, которые заботятся о таких детях, нуждаются в том, чтобы выплакать свои слезы тщетности по тому, что ребенок, наверное, «не такой». Когда ребенок  бурно реагирует на все вокруг. Когда устраивает истерики, когда не хочет есть то, что ты готовишь, когда не выносит никакой одежды. Когда свет очень яркий, запахи слишком интенсивные, звук слишком громкий. И тебе как родителю нужно контролировать все вокруг, включая свои реакции, эмоции, слова, выражение лица. Когда порой чувствуешь себя сапером на минном поле (хорошо, что хоть с правом на ошибку).  Когда рушится весь привычный уклад жизни. И когда часто ты один, кто готов принимать своего ребенка таким, какой он есть.

Чем менее способен ребенок к адаптации, тем больше слез тщетности нужно родителям. Как часто единственным источником пополнения ресурса становится чувство заботы, вот это «мне не все равно»! И ты с удивлением обнаруживаешь, что это парадоксальное «чем больше отдаешь, тем больше наполняешься», работает. Хотя, конечно, было бы замечательно хотя бы иногда делить эту роль с кем-то. Но если нет, тогда спасает вера без ожиданий. И да, часто результаты несоизмеримо малы в сравнении с нашими усилиями. Но со временем научаешься их замечать, радоваться этим маленьким, порой крошечным успехам.

И если окружающий мир слишком интенсивный для чувствительных детей, то сами эти дети порой слишком интенсивные для своих родителей и других вовлеченных взрослых. Любой ребенок – тест на зрелость взрослого, который о нем заботится. Но чувствительные дети – тест повышенной сложности. И тем не менее Природа, одарив нас адаптацией, дала нам возможность справиться и с этим. И нам нужно только принять этот бесценный дар и с благодарностью им воспользоваться.

Вот что пишет Рита Эйхенштейн в книге «Не то, что я ожидал»:

«Наличие нетипичного ребенка вызывает эмоции, которые заложены во всех нас – отрицание, страх, торг с судьбой, изоляция и депрессия – наряду с надеждой, оптимизмом и радостью».

И дальше она пишет об ожиданиях родителей, приводя слова мамы 8-летнего ребенка с СДВГ и дислексией: «Еще до того, как я забеременела, у меня было представление о том, каким будет мой ребенок. Мне стыдно признать все это сейчас. Но когда мы узнали, что у нашего сына (!) есть неспособность к обучению, диагноз в сочетании с его диким, раздражительным поведением, это повергло меня в глубокую депрессию. Как будто я потеряла что-то, что никогда и не успело начаться».

Рита пишет, что родители горюют о потере своего идеализированного ребенка и что чувство потери родителя и сопровождающие его эмоциональные реакции могут быть опустошительными.

Поэтому адаптация взрослых к тому, что ребенок такой, какой есть, способность принять это, не застрять в отрицании и горевании, помогает идти вперед. Нам нужно помнить, что процесс адаптации – это живой процесс. Каждый раз мы будем сталкиваться с новыми тщетностями и нам нужно будет снова и снова идти дорогой слез и трансформации. А порой придется проживать заново и «старые» тщетности, но с каждым разом именно благодаря адаптивности наш мозг будет справляться с этим все лучше.

Но вернемся снова к нашим чувствительным детям и их адаптации. Из-за их повышенной восприимчивости к внешнему миру и трудностей с адаптацией у этих детей очень много фрустрации, слишком много фрустрации. Она является первичной эмоцией, которая возникает в ответ на то, что что-то идет не так, как хотелось бы. Или идет так, как не хотелось бы. И у чувствительных детей эта эмоция, как и все остальные, очень интенсивная. И если фрустрации слишком много, то проблема не заставит себя ждать – будет агрессивный выплеск.

Как у высокочувствительных, так и у гиперчувствительных детей возможность выхода атакующей энергии гораздо выше по сравнению с другими. Те, у кого есть такие дети, знают о высоком накале их истерик, вспышек агрессии и самоагрессии. Это не значит, что любой ребенок с повышенной чувствительностью будет склонен к повышенной агрессивности. Но все же это довольно частый «побочный эффект».

Но у детей с повышенной чувствительностью нет нужды быть агрессивными. Просто их фрустрация слишком сильная и ее слишком много. Их агрессия – следствие недостатка слез тщетности и адаптации. И нам нужно помочь им найти свои слезы, что станет ключом к смягчению сердца ребенка, к запуску процесса адаптации и уменьшению вспышек агрессии.

В профильных группах о высоко- и гиперчувствительных детях тема агрессии, наверное, одна из самых популярных. Даже у детей с обычной чувствительностью в возрасте 2-5 лет часто встречаются проблемы с агрессией из-за их незрелости. Что же говорить о тех детях, чья фильтрующая система работает слабо или не работает вовсе?! О детях, чья способность к адаптации намного ниже, а процесс интеграции  развивается позже?

Роль родителя в процессе адаптации

Какую помощь мы можем оказать своим детям в поиске слез? Ведь столкновение даже с небольшой тщетностью может истощать чувствительного ребенка. Надо начинать с самых маленьких тщетностей, которые по силам ребенку и исходят не от нас. Слегка коснуться того, что может огорчить, и идти дальше. «Ох, как жалко, что сломалась машинка. Как жалко, что пошел дождь, а мы собирались пойти в парк». Не стоит начинать с того, что слишком уязвимо и непереносимо, не стоит пытаться ускорить и подтолкнуть.

Дальше еще один маленький шаг – показывать тщетности более открыто, но всё ещё не те, что исходят от вас. Главным образом, быть ангелом утешения, а не агентом тщетности. И только когда слёзы печали начнут появляться спонтанно, можно начать самому выступать агентом тщетности. При этом важно всегда давать безопасное пространство для слёз и быть готовым к тактическим отступлениям, если ребенок начнет защищаться и вместо смягчения сердца мы получим обратный эффект.

Нам не нужно ориентироваться на других родителей и их детей, которые легко переходят от злости к грусти. С чувствительными детьми такие же методы могут привести к еще большей фрустрации!

На курсе о гиперчувствительности Гордон Ньюфелд говорит:

«Сумейте получить доступ к их печали, так как опыт проживания тщетности при столкновении с ней будет ключом к развитию их психологической устойчивости при взаимодействии с ранящим миром, к выражению их интенсивных эмоций и позволит мозгу найти обходные пути для того, что не работает».

Но если мы имеем дело с гиперчувствительным ребенком или высокочувствительным ребенком, находящимся в глубоких защитах, то даже такой медленный и бережный путь может не привести к слезам тщетности. И тогда у нас остается запасный выход – ИГРА, которая может оказать неоценимую помощь в запуске процесса адаптации у чувствительного ребенка. Почему? Потому что истинная ИГРА:

• делает защиты ненужными, давая дорогу чувствам,
• через грустную музыку, поэзию, печальные истории открывает прямой доступ к нашим эмоциям,
• снижает непереносимость того, над чем плакать в реальной жизни слишком уязвимо,
• освобождает от осознания, стыда, страха и социальных последствий относительно слез.

Но если у ребенка все еще есть выплески агрессии, то нам не остается ничего другого, как принимать фрустрацию как естественную и нормальную, а также требующую выражения. Брать на себя ответственность за  выражение ребенком фрустрации таким образом, чтобы это не имело для него неприятных последствий. Также нашей задачей будет обеспечить безопасность, свободу от стыда, социальных последствий и наказаний. И всегда помнить,  что нельзя воспитывать ребенка в инциденте.

Привязанность и игра – ответ Природы на нужды ребенка с повышенной чувствительностью

Есть два основополагающих типа взаимодействия с чувствительным ребенком:

— работа над отношениями. Привязанность ребенка к заботящимся о нем взрослым является контекстом для развития ребенка.

— игра. Игра – это то, что помогает перестройке мозга, перенастройке. Игра дает мозгу второй шанс на развитие. Игра ведет к восстановлению и освобождению. Игра – эквивалент неврологического отдыха. Игра по умолчанию является основной деятельностью незрелых, так же как и контекстом для развития, включая развитие мозга. В игре внутренние защиты мозга ослабевают, освобождая дорогу исцелению и восстановлению

Работая над отношениями и через отношения мы компенсируем недостатки работы СРСИ или ее полную дисфункцию. Ведем незрелого ребенка к зрелости. Решаем любые поведенческие проблемы.  Ребенок нуждается в нас, и мы – его лучший выбор, мы ответ на его нужды. Важно не  только то, что и как мы делаем, а кем мы являемся для ребенка. Им нужно зависеть от нас и в этом смысле благоприятные условия, правильные отношения и есть ответ.

Даже если нам нужно обратиться к специалистам, то выбирать нужно только таких, которые работают в контексте отношений привязанности. Любое вмешательство должно быть направлено на развитие ребенка, а не на исправление какого-то «недостатка» или «плохого» поведения. И в первую очередь мы исходим из того, что безопасность ребенка (эмоциональная и психологическая) должна быть нашим приоритетом и ставиться выше опыта и квалификации специалиста. Как известно, «развитие происходит из точки покоя».

В подходе развития на основе привязанности у нас есть три помощника для установления и укрепления отношений с ребенком: завладевание, перекрывание и сватовство.

Завладевание – основа основ. При взаимодействии с детьми, которые смотрят куда угодно, но только не на тебя, которые часто выскальзывают в защиты, завладевание – первый и главный способ для установления контакта. Обычно  мы используем взгляд в глаза,  ответную улыбку и кивок.

Но как  быть, если ребенок высокочувствительный или гиперчувствительный? Это  может оказаться не так просто. Порой просто невозможно установить зрительный контакт. Тогда мы можем задействовать игру, слуховой канал. При завладевании через слух – меньше уязвимости, меньше риска быть отверженным. Вы можете сказать что-то, что заставит ребенка улыбнуться, если они уже в том возрасте, когда способны на это. Или постараться найти что-то другое.

Завладевать ребенком нужно постоянно, сделать это привычкой. И привносить в это игру. Например, как мы общаемся с младенцем? Поем, говорим смешным голосом, растягивая слова, расширяя глаза, гримасничая. В игре можно встретиться взглядом, прикоснуться к ребенку, потому что такая игра уже сама по себе приглашает ребенка к взаимодействию с нами, к отношениям. Поэтому всегда начинаем с завладевания.

И если с чувствительным ребенком нам удается наладить завладевание, то формирование и углубление привязанности не заставит себя ждать. И тут-то и появится контекст, в котором мозг сможет начать работать в обход проблем. Контекст, где человеческий потенциал сможет быть реализован. И это начало начал для любого человеческого существа.

Когда ребенок чувствует, что вы приглашаете его существовать в своей жизни – это становится удивительной основой для развития отношений. Завладевание – поистине магический инструмент.

«Завладевайте до того, как давать распоряжения».

Цитата из курса Института Ньюфелда «Дисциплина без нарушения отношений»

Конечно, это верно в отношении любого ребенка (да и во взрослых отношениях), но если вы попытаетесь указать на что-то чувствительному ребенку – иди, убери свои игрушки, пора есть и т.д., не завладев им, то в ответ получите только противление, потому что не активировали инстинкты привязанности.

В первой части мы уже говорили о перекрывании.

И наконец, сватовство. Все мы знаем, что растить ребенка в одиночку или силами только мамы и папы чрезвычайно сложно. И поэтому нам крайне необходимо вовлекать близких и не очень людей в круг заботы о ребенке, создавая деревню привязанностей. Через свои отношения с другими людьми мы помогаем ребенку завязывать с ними отношения. Врач, няня, педагог, помогающий специалист – к кому бы мы ни обращались, помогаем наладить ребенку отношения с этими людьми через свои отношения.

И в завершение об игре. У Г. Ньюфелда есть курсы об игре, основанные на последних научных достижениях о том, что игра – лучшая терапия, ведущая к восстановлению и освобождению. И речь идет только об истинной игре. На русском кампусе Института Ньюфелда уже есть курсы «Наука об игре» и «Игра и привязанность».

К сожалению,  в современном обществе игра занимает все меньше места в жизни детей. Ее вытесняют раннее обучение, нацеленность на результат. Получается, что при росте числа ВЧ и ГЧ детей лучший антидот – истинная игра – теряет свои позиции.

Поэтому нет лучшей терапии, чем создавать игровые площадки для проживания эмоций в жизни детей. В игре СРСИ настраивается естественным образом. В игре мозг не чувствует своей дисфункции.

Надеюсь, что чем лучше мы сможем понимать ВЧ и ГЧ детей, тем больше мы сможем помочь им расцвести. И ключ к этому – в отношениях со взрослыми, которые заботятся об этих детях. И в природной мастерской, которой является истинная ИГРА. Где природа может выполнить свою работу.

Мария Либлинг пишет:

«Л. С. Выготский называл игру “ведущей деятельностью” в дошкольном возрасте. Он говорил так не потому, что ребенок-дошкольник уделяет игре больше времени, чем другим занятиям, а потому, что именно в игре, по мнению ученого, “формируются важнейшие психические новообразования”. То есть именно благодаря игре и внутри игры происходят главные изменения в психике и личности ребенка. Игра позволяет ребенку моделировать и осознавать события, прежде всего, собственной жизни, дает естественную возможность понимать и осваивать эмоции, человеческие отношения. Игра провоцирует развитие подражания, в том числе – речевого, стимулируя, таким образом, развитие речи. Разыгрывая в сюжете неприятные, пугающие события, но так, чтобы “все кончилось хорошо”, или расправляясь со страшными персонажами, ребенок преодолевает свои страхи и становится активнее и смелее в реальной жизни.

Подвести итог хочется цитатой из интервью Гордона Ньюфелда «О воспитании детей с особыми потребностями»:

«С другой стороны, если существуют признаки, что можно положиться на правильные отношения и мягкие сердца, почему бы нам не пойти путем обеспечения нашим детям покоя в привязанности и создания игровых площадок для эмоций – как того требует Природа, чтобы выполнить свою работу наилучшим образом? Если бы была хоть малейшая надежда, я бы предпочел отдать своего ребенка в руки Природы, так как только она способна обеспечить нашим детям взросление» .

Наталья Лысак

Фото: photogenica.ru

Дорогие читатели, предлагаем вам несколько статей для погружения в освещаемую в статье тему.

Сообщение Высокочувствительные и гиперчувствительные дети. Часть 2 появились сначала на Заботливая Альфа.

Я сидела в своем кабинете с Джейком и помогала ему с математикой, как вдруг услышала плач из коридора. В это время ребят из детского сада как раз разбирали по домам, и зал был полон родителей, которые пришли за своими малышами. Мы посмотрели друг на друга, пожали плечами и продолжили работать. В здании было много других взрослых: кто-нибудь обязательно займется этим, а меня, если нужно, позовут.

Через несколько минут за мной все-таки пришли. Воспитательница детского сада заглянула в кабинет и попросила подойти и помочь. Мы с Джейком переглянулись, я спросила, сможет ли он вернуться в свой класс, и помчалась по коридору – посмотреть, что происходит.

Есть один страх, который живет со мной каждый день с тех пор, как я работаю школьным консультантом. Есть такое странное представление, что если ничего не получается и все уже перепробовано, то школьный консультант будет знать, что делать.

Мне кажется, что после всех этих лет учебы и самообразования я знаю, что делать, но только до определенного момента. Жизнь бывает непредсказуема, и независимо от того, насколько хорошо мы понимаем вещи разумом, невозможно предсказать, как мы будем себя вести в момент кризиса.

Пока я бежала по коридору, размышляла о том, что меня ждет, и тихо молилась, чтобы мне понять, что делать, я услышала, как учительница говорила об «этой мамочке». «Эта мамочка не знает, что делать», «Если бы она только перестала баловать ребенка и установила некоторые границы, у нас не было бы этой проблемы», «Вы должны научить ее управлять ребенком». Когда мы вошли в комнату, учительница сказала: «Я не могу остаться, у меня назначена встреча».

В центре комнаты на коленях стояла молодая мама и нежно поглаживала спину дочери, которая выглядела явно расстроенной. Женщина посмотрела на меня с выражением жгучего стыда на лице. Я медленно шагнула вперед – но, видимо, недостаточно медленно. Малышка посмотрела на меня, запаниковала, сняла ботинок и швырнула в мою сторону. Я нарушила ее границы и теперь знала, что делать!

Я нашла маленький стульчик и села достаточно далеко, чтобы мама и ребенок почувствовали себя в безопасности, но достаточно близко, чтобы установить связь. Спокойно начала болтать с мамой о ее ребенке, кивая, слушая и подтверждая, насколько это было возможно, что на самом деле она ведет свою дочь и следует за своим сердцем.

Из нашего разговора стало ясно, что этот ребенок чрезвычайно чувствительный. Часто окружающая среда переполняла девочку, и она чувствовала уязвимость, которую было слишком тяжело выносить.

Мне не нужно было давать советы, мне не нужно было говорить с мамой об установлении границ и управлении ее ребенком. Все, что нужно было сделать, – это поддержать ее, пока она следовала своим родительским инстинктам и заботилась о своей дочери.

Лиз Крёкер

Перевод Наталии Фельбабы

Редактура Татьяны Безбородовой и Надежды Шестаковой

Источник: https://neufeldinstitute.org/a-shoe-went-flying-by/

Фото: photogenica.ru

Дорогие читатели, предлагаем вам подборку статей о силе родителя, роли взрослого в моменты, когда ребенка переполняют сильные чувства.

Сообщение И тут мимо меня пролетел ботинок! О детской агрессии появились сначала на Заботливая Альфа.