Роль процесса становления в развитии индивидуальности

Photogenica-PHX40915969-1.jpg

Чтобы ребенок мог раскрыть и проявить свою индивидуальность, стать независимым существом, природой нам дан процесс становления, процесс индивидуации. Как этот процесс проявляется в детях и взрослых? Предлагаем вам прочесть небольшую заметку Юлии Колбаскиной о процессе становления.

Подробно о становлении и раскрытии личностного потенциала можно узнать из обширного курса Института Ньюфелда Интенсив 1.

Становление (emergent process) – это жизненный процесс отделения/дифференциации, целью которого является жизнеспособность ребенка как отдельного существа. Он характеризуется энергией дерзновения, которая сама собой возникает в ребенке. Особенно это заметно в младших дошкольниках, когда дети из ничего придумывают нечто удивительное, когда изобретают новые способы взаимодействия с объектами вокруг себя.

Этот процесс развивается спонтанно, но его возникновение не является предопределенным: он зависит от того, насколько реализуется потребность ребенка в привязанности. Иными словами, свободен ли ребенок от поиска контакта и близости со своими взрослыми, напитан ли он этой близостью. Наполненность от отношений со своими взрослыми дает ребенку смелость и дерзновение делать шаг в неизведанное, пробовать, экспериментировать, расти. 

Интенсив 1

В результате процесса становления ребенок приобретает такие положительные черты характера, как чувство ответственности за себя, способность выполнять обязательства, любопытство, осознание границ, уважение к другим, осознание себя индивидуальностью и личностью.

Для того, чтобы проиллюстрировать процесс становления, предлагаем вам прочесть отрывки из некоторых литературных произведений, в которых этот процесс ярко отражен.

Отрывок из книги Патрика Кейсмента «Обучение у жизни»

становление, потенциал

Судя по всему, в моей семье меня воспринимали как особенно трудного и требующего постоянного внимания ребенка. Таким образом, не удивительно, что меня часто наказывали за мое плохое поведение.

Однажды, когда мне было примерно десять лет, меня отослали в мою комнату, «чтобы остыл». Я отчетливо помню совершенно новое понимание ситуации, которое пришло ко мне в тот момент. Я неожиданно впервые понял, что действительно обидел своего отца. Кроме того, насколько я знаю, я впервые почувствовал реальное беспокойство за него. Это, я думаю, и стало моментом, когда я начал обнаруживать способность заботиться, о которой также пишет Винникотт.

Однако дальше все было не так хорошо. Я помню, что, спускаясь вниз, чувствовал, что несу с собой нечто, подобное драгоценному подарку. Я чувствовал себя виноватым по моему собственному согласию и шел, чтобы сказать моему отцу «прости» за то, что обидел его, сказать это, действительно подразумевая это.

Мои родители, конечно, не могли знать о преобразовании, произошедшем во мне, пока я оставался один в своей комнате. Как это обычно случалось, меня встретила моя мать, сказав мне: «Теперь скажи «прости» своему отцу». Я помню чувство полной опустошенности. Чувство, которое я нашел в своем сердце и собирался высказать, оказалось полностью разрушенным. Я не смог сказать «прости» по требованию, поскольку это было совсем не то извинение, которое я держал в голове. Мне казалось, что выполнить то родительское требование (хотя оно было оправданно), означало предать подарок, который я пришел предложить. Я знаю, что тот подарок я не отдал, по крайней мере, тогда.

Позже я смог понять, что кризис, произошедший во мне в тот момент, был связан с обнаружением уровня истинной самости, которая имела совершенно другой порядок, чем все, соответствующее послушанию или хорошему поведению, и не обязательно ощущавшееся.

Отрывок из книги
Рея Бредбери «Дзен в искусстве написания книг»

потенциал, творчество, становление

Иногда я поражаюсь способности девятилетнего себя видеть ловушки и не попадаться. Как могло получиться, что мальчишка-четвероклассник, которым я был в октябре 1929-го, из-за насмешек школьных друзей разорвал свои комиксы с Баком Роджерсом, а через месяц рассудил, что все его друзья — идиоты, и начал опять собирать коллекцию?

Откуда взялась эта сила и рассудительность? Какие из моих тогдашних переживаний пробудили способность сказать: я словно мертвый. Кто меня убивает? От чего я страдаю? Чем это лечится?

Нет сомнений — я смог ответить на эти вопросы. Я выявил болезнь: собственноручно разорванные комиксы. Я нашел лекарство: снова начать собирать коллекцию, несмотря ни на что. Я так сделал. И выздоровел.

И тем не менее… В таком возрасте? Когда нам привычнее прогибаться под давлением сверстников? Где я взял смелость сопротивляться, изменить свою жизнь, перестать быть как все?

Не хотелось бы все это преувеличивать, но мне, черт возьми, нравится этот девятилетний мальчишка, кем бы он ни был. Без него я бы не выжил и не писал бы сейчас предисловие к этой книге.

Конечно, отчасти все объясняется моей безумной влюбленностью в Бака Роджерса. Меня убивала сама мысль о том, что мой герой — моя любовь, моя жизнь — уничтожен. Это как если бы твой лучший друг, твой закадычный приятель, центр всей твоей жизни, вдруг утонул или его застрелили бы из ружья. Погибших друзей не спасешь от могилы. Но я догадался: у Бака Роджерса может быть вторая жизнь, если я так захочу. И я сделал ему искусственное дыхание, и — глядите! — он сел и сказал: «Знаешь что? Кричи. Прыгай. Играй. Сделай этих сукиных сынков. Они никогда не сумеют жить так, как ты. Давай. Вперед».

Только собачьих детей я, само собой, не упоминал. Такого не разрешалось.
— Черт! — вот самое большое, что я себе позволял в смысле крепости выражений. Живи!
И я собирал комиксы, и влюблялся в бродячие цирки и Всемирные выставки, и начал писать. 

Отрывок из книги Олега Дормана «Нота. Жизнь Рудольфа Баршая, рассказанная им в фильме Олега Дормана»

становление, потенциал

Однажды на переменке подошла Зинаида Васильевна и говорит: Рудик, пойди в актовый зал, там набирают мальчиков в хор, пускай тебя послушают. Я пошел. У пианино сидел незнакомый человек, его звали Николай Иванович Пименов, директор калининской музыкальной школы. Никогда его не забуду. Он вел прослушивание, и меня в числе других мальчиков отобрал. Два раза в неделю я стал ходить по длинному-длинному Студенческому переулку от нашего домика в музыкальную школу петь в хоре.

Однажды вечером после репетиции я шел по темному коридору и вдруг услышал музыку. Она меня ошеломила, как будто громом поразила. Я остановился около класса, откуда музыка эта шла, остановился и стою. Потом подошел тихонечко, приоткрыл дверь немножко, смотрю — сидит женщина, педагог очевидно, и играет на рояле. Она меня увидела: «Мальчик, заходи, заходи, не стесняйся». Я зашел, прикрыл дверь, встал около двери и слушал. Слушал… Когда она закончила, я спросил: «А что это вы играли?» Она сказала: “Это Лунная соната Бетховена».

Интенсив 1

Какое-то есть слово по-немецки… — ну, в общем, оно значит «завороженный». Завороженный, я шел домой по Студенческому переулку, и все время у меня в голове эта музыка звучала. Я не мог ее забыть. И когда пришел домой, первое, что я сказал папе: «Папа, купи мне, пожалуйста, пианино. Я хочу учиться музыке. Я вот сейчас слышал такое… Хочу играть эту музыку».

В следующий выходной день, в воскресенье, папа пошел на рынок. «Пойду, — говорит, — покупать тебе пианино». Пришел с рынка и говорит: «Пианино я тебе купить не смог, оно слишком дорого стоило. Но я купил тебе скрипочку».

Внешне мне вещь понравилась. Я потрогал завиток, покрутил ручки черные, заглянул в эф — это резонаторное отверстие, которое имеет форму рукописной буквы f, поэтому «эф» называется, — и прочитал там внутри латинские буквы: «Страдивариус». Конечно, это была обычная подделка. Ну, в лучшем случае копия какая-то.

Я едва дождался понедельника, не помню, как высидел на уроках, и помчался в музыкальную школу, к Николаю Ивановичу. «Вот, говорю, мне папа купил скрипочку, я хочу учиться теперь на скрипке». — «Что ж, давай. Попробуй. Определю тебя к Алексею Ивановичу Лойко, очень хороший педагог».

Алексей Иванович вел урок. «Садись, — говорит, — послушай, посмотри, как мы занимаемся». У одного мальчика что-то не получалось. Алексей Иванович взял скрипку и стал показывать, как надо. И когда он заиграл… Мне казалось, передо мной не человек, а бог. Даже не скрипач, а певец: его скрипка пела, не играла, а пела. Я боялся, что он дойдет до конца пассажа и остановится, но он глянул на меня, что-то, вероятно, почувствовал, и продолжал. Я был совершенно очарован самим звуком, и мысль, что я начну учиться и сумею так играть, полностью захватила меня. Все, в одно мгновенье мне все стало ясно: музыке хочу учиться. Я должен в жизни быть музыкантом. Вот моя задача. И детство кончилось.

Интенсив 1

Алексей Иванович снабдил меня нотами, упражнениями, я пришел домой и начал заниматься.

Первые упражнения, конечно, самые простые. Играть плавно, легато, разрабатывать пальцы. Я старался выполнять все очень аккуратно, повторять ровно столько раз, сколько там написано. Скажем, десять нот нужно сыграть пять раз подряд. Играю. Потом другое упражнение.

Начал учиться. Но вскоре случилась беда. Мой любимый Алексей Иванович Лойко, оказалось, сильно выпивал. Это беда многих русских музыкантов. И вот он запил так, что заболел и чуть не умер.

Пименов передал меня другому учителю. Мы занимались, и на каком-то школьном вечере я сыграл концерт Ридинга — простой, ученический, но все-таки перед публикой, и мне очень понравилось, что из-под моих рук выходят такие звуки. Моему другу Тихомирову тоже понравилось, он как-то бережно потряс мне руку своей лапой, а папа несколько растерялся, потому что Николай Иванович ему сказал: «Вы, Борис Владимирович, поощряйте музыкальные занятия своего мальчика, у него большие способности».

Возможностей послушать музыку в Твери было немного. Однажды на гастроли приехал Буся Гольдштейн. Это был вундеркинд, который в одиннадцать лет играл на концерте в присутствии Сталина. Сталин умилился, пригласил его в Кремль. Само собой, о Бусе и доброте товарища Сталина узнала вся страна. А кто на самом деле был добрым, так это Буся. Потом мы были хорошо знакомы. Какой он был чудесный, какая добрая у него была душа! Когда после конкурса в Брюсселе Сталин пожаловал ему большущие деньги, он до копейки их роздал, потому что все к нему обращались: и одесситы старые какие-то, и те, кто где-нибудь с ним учился, и все кому не лень: «Буся, одолжи тысячу рублей, Буся…» Он, не считаясь, вынимал, отдавал, раздавал деньги. И конечно, забывал кому, и никто ему не возвратил. Всё он растратил. А в двенадцать лет Буся записал концерт Мендельсона, я потом эту пластинку достал, берег долгие годы как зеницу ока, так это было изумительно сыграно.

Но не только Бусина игра меня впечатлила. Приемничек мой работал. Время от времени удавалось поймать музыкальные программы, иногда какие-то фрагменты, несколько тактов, которые заглушал треск и свист. Я почувствовал, что мои занятия — этого недостаточно, этого маловато, нужно что-то более серьезное. И я сказал: «Папа, мне надо поехать в Москву».

Папа, хоть и не сразу, согласился. В Москве, на улице, кажется, Карла Маркса, жила его сестра, моя тетя. Она сказала: пойдем, отведу тебя в Центральную музыкальную школу при консерватории. Давай попробуем, чем черт не шутит.

Пошли. Тетя как-то убедительно отрекомендовала меня директору школы, и та говорит: «А у тебя скрипочка с собой?» Я говорю: «С собой». — «Идем, я тебя отведу к профессору». Взяла за руку и повела.

Профессора звали Владимир Миронович Вульфман. Я сыграл ему тот же концерт Ридинга, что-то еще, он послушал и потом говорит: «Ну конечно, у тебя способности есть к музыке, а к скрипке особенно. Но понимаешь, ты перерос свое время. В твое время ребята уже играют знаешь какие произведения! Паганини, например». Куда мне было до Паганини… «У тебя хорошие отметки в школе?» — «Хорошие». У меня в школе были одни пятерки. «Ну вот, поезжай домой, иди в школу, учись серьезно и скажи родителям, чтобы они тебе выбрали профессию».

Отставка полная. Я вернулся домой на поезде, весь в слезах. Плакал, плакал, не мог успокоиться. Ужас. А скрипку положил на шкаф. Стал ходить в школу, продолжал петь в хоре.

Потом, в один прекрасный день, вскоре, я вдруг встал рано утром, залез на шкаф, забрал скрипку, вытер ее, натянул струны, наканифолил смычок — и начал заниматься сам. Я все эти упражнения начал заново учить. Пошел в магазин на центральной улице, где продавались ноты, выбрал этюды, потом купил сурдиночку, которая приглушает звук. Завел будильник на шесть утра, положил под подушку, чтобы никого не разбудить. На другой день по будильнику встал, пошел на кухню, надел на струны сурдиночку и полтора-два часа до школы занимался. И потом — каждый день. Кончились мои голуби, мои модели: я прибегал из школы, делал уроки, брал скрипку — и вперед. Но как! Очень рьяно. Старался каждую ноту пальцем выстукивать, как молоточком, пока не укрепил себе пальцы.

Музыка во мне заговорила. Это было как наваждение какое-то. Я бредил музыкой. Мне все время музыка снилась — то, что я уже слышал, либо незнакомая музыка, вроде как будто я сочиняю чего-то такое.

Снова пошел в нотный отдел. Там продавалась «Сицилиана» Баха. Я разобрал ее, отработал все штрихи (штрих — это движение смычка по струне: штрих вверх, штрих вниз), выучил и говорю папе: мне надо снова в Москву съездить. А папа возражал. Он говорил: «Не надо тебе быть скрипачом, будь инженером приличным и умей играть на скрипке, вот и хватит». Потом, конечно, он зауважал мое стремление, но поначалу с бóльшим пониманием отнеслась мама. Тут сказалось, видимо, ее образование очень интеллигентное, она ведь изучала музыку в Институте благородных девиц. Ну, я настаивал так, что в конце концов папа понял — деваться некуда, и дал мне сто рублей на поездку.

Я приехал опять в эту школу, нашел профессора Вульфмана. «Та-ак, — говорит. — А ты мальчик упрямый». — «Не упрямый, я просто музыку очень люблю». — «Ну, играй».

Я сыграл «Сицилиану». Он спрашивает: «С кем ты это выучил?» Я говорю: «Сам». — «Сам? Гм. Ну-ка, сыграй еще раз». Я сыграл. Он помолчал и говорит: «Вот что. Я согласен с тобой заниматься. Сможешь каждое воскресенье приезжать ко мне на дачу в Перловку?»

Отрывок из книги Олега Дормана «Подстрочник. Жизнь Лилианны Лунгиной, рассказанная ею в фильме Олега Дормана»

становление, потенциал

Что меня поразило: до какой степени все ребята думают одно и то же, до какой степени все интересуются одним и тем же. Меня поразил конформизм, единство, отсутствие индивидуальных черт у ребят. Вот в Париже все были разные. Может, потому что я дружила с более взрослыми. А здесь все были стрижены под одну гребенку.

Коммунистический энтузиазм был неописуемый. Как-то казалось, что вот они поют, шагают на демонстрации, они все счастливы и едины, – а у меня почему-то какой-то другой взгляд. Мне все казалось, что я похожа на Кая из сказки «Снежная королева»: что мне осколок троллевского зеркала попал в глаз и я вижу то, что никто не видит, то есть вижу двойственность каждого положения, вижу вещи с другого бока, не как все – в едином цвете. И это меня очень заботило. Я думала, что во мне есть просто какой-то дефект взгляда на мир.

Отрывок из книги Оливера Сакса «Музыкофилия»

становление, творчество

Мой друг Джерри Маркс вырос в среде, которая была крайне мало приобщена к музыке. Его родители никогда не ходили на концерты и редко слушали музыку по радио; в их доме не было музыкальных инструментов или книг о музыке. Джерри недоумевал, когда его одноклассники говорили о музыке, он не мог понять, почему она вызывает у них такой интерес. «Я был одним из тех, кому медведь на ухо наступил, — вспоминал он, — я не мог спеть ни одной мелодии я не мог определить, поёт ли кто-то фальшиво или правильно, я вообще не мог отличить одну ноту от другой». Джерри был не по годам развитым ребенком, он очень любил астрономию и, казалось, делал все, чтобы связать свою жизнь с наукой — без музыки.

Но когда ему было четырнадцать, он увлекся акустикой, особенно физикой струнных вибраций. Он читал об этом и проводил эксперименты в школьной лаборатории, и он всё сильнее хотел иметь свой собственный струнный инструмент. На пятнадцатилетие родители подарили ему гитару, и вскоре он самостоятельно научился играть на ней. Звуки гитары и это ощущение, когда перебираешь струны, — все это возбуждало его, и он учился стремительно — в семнадцать лет он занял третье место на соревнованиях «Самый музыкальный ученик» среди старших классов в школе (его школьный друг Стивен Джей Гоулд, музыкальный с детства, занял второе место).

В университете Джерри выбрал музыку как основной предмет специализации, и зарабатывал на жизнь, давая уроки игры на гитаре и банджо. С тех пор страсть к музыке занимала центральное место в его жизни.

Юлия Колбаскина

Фото: photogenica.ru

Дорогие читатели, нам хочется поделиться с вами дополнительными материалами по теме становления личности.

подписка на дайджест

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *